Что значит сатирический рассказ. Что такое сатира

В современном обществе юмор стал одним из способов борьбы с депрессией, грустью и разочарованием. Анекдоты и шутки могут спасти человека в неловкой ситуации, а иногда и привести к своей второй половинке. Однако следует отличать понятия «юморист» и «сатирик».

Сатирик - это человек, который не просто шутит, а еще и высмеивает абсурдные вещи и события. Здесь же выплывает термин «сатира», который укрепился не только в политике и философии, но и в художественной литературе.

Значение слова «сатирик»

Юмор представляет собой веселые добродушные шутки и анекдоты, которые могут поднять настроение в компании друзей или коллег. Его нельзя путать с сатирой, которая стала сегодня отдельным жанром литературы, театра и песни.

Сатирик - это художественных произведений. Это человек, который представляет данное направление в литературе, живописи, скульптуре и других направлениях искусства. Такие люди не всегда находят признание в массах, однако многие отечественные и зарубежные авторы стали известны именно благодаря своим комическим произведениям.

В разговорной речи сатирик - это человек, которые описывает любое событие или действие со злой стороны. Он не упускает использование язвительной насмешки над каким-либо поступком или пороком своего товарища.

Сатира - прогрессивный жанр литературы

Любой сатирик - это разоблачитель нравственных и социальных пороков, которые высмеиваются в злой и осуждающей форме. Сатира представляет собой область литературы, театрального искусства, скульптуры и песни, которая использует эти качества для показа недостатков отдельных личностей (политических деятелей, представителей другой религии или национальности, директоров предприятий, коллег по работе или друзей).

Чтобы сатира не превратилась в нравоучительную проповедь, ее разбавляют элементами юмора и сарказма. От этого сатира стала одним из популярных жанров литературы XVIII-XIX веков, когда наблюдался расцвет искусства в целом.

Примеры сатиры

На сцене артисты часто могут выступать со своими сатирическими представлениями или куплетами песни. Также к профессиональным сатирикам можно отнести пародистов, которые высмеивают недостатки людей с помощью жестов, мимики или язвительных фраз.

В литературе примерами сатиры могут послужить произведения М. Твена, Дж. Свифта или М. Е. Салтыкова-Щедрина. Среди актеров сразу на ум приходит Чарли Чаплин, о котором ходит множество юмористических историй.

В современном мире с появлением интернета появился такой как троллинг. Он используется на форумах, в соцсетях и чатах. Также троллинг встречается в видеоиграх, им пользуются некоторые блогеры.

Общая характеристика жанра «сатира»

САТИРА (латинское satira; от более раннего satura -- букв. "паштет, фарш, смесь, всякая всячина"):

1). Определенный стихотворный лиро-эпический малый жанр, сложившийся на древнеримской почве (в творчестве поэтов-сатириков Невия, Энния, Луцилия, Горация, Персея, Ювенала и др.) и возрожденный в 17-18 вв. литературой классицизма (сатиры М.Ренье, Н. Буало, А.Д. Кантемира и др.). История и поэтика этого жанра изучены литературоведением достаточно полно.

2). Другой, менее определенный, смешанный жанр литературы, возникший в конце 3 в. до н.э. в творчестве греческого философа-киника Мениппа из Гадары. Название сатирического сборника, составленного римским ученым Варроном (116-27 до н.э.), закрепилось как определение этой разновидности жанра -- Мениппова сатира. В менипповой сатире (Апоколокинтосис (Отыквление) Сенеки, I в., роман Петрония Сатирикон, I в., и др.) сочетаются стихи и проза, серьезное и комическое, здесь велика роль сюжетной фантастики: персонажи спускаются в преисподнюю, совершают полеты на небо и т.д. Художественные элементы менипповой сатиры присущи также произведениям вполне серьезного содержания (Утешение философией латинского поэта-философа Боэция, VI в.), а также европейскому роману и драме эпохи Возрождения и нового времени (Гаргантюа и Пантагрюэль Ф.Рабле, Дон Кихот Сервантеса, драматургия Шекспира и др.). По степени изученности наукой о литературе мениппова сатира существенно уступает сатире как лиро-эпическому жанру. Пристальное внимание исследованию фольклорных истоков менипповой сатиры и ее влиянию на европейский роман в литературоведении 20 в. уделял М.М. Бахтин, который и ввел этот малоизвестный ранее термин в широкий научный оборот.

3). Особая, свойственная всем литературным жанрам, форма художественного отображения действительности -- обличение и высмеивание отрицательных, внутренне превратных явлений жизни. В этом случае о сатире можно говорить как о типе художественного пафоса, особой разновидности комического: уничтожающем осмеянии предмета изображения, раскрытии его внутренней несостоятельности, несоответствия своей природе или предназначению. В европейских литературах последних столетий именно этот тип сатиры получил наибольшее распространение. Его история и теория еще разработаны слабо, что, однако, не мешает обозначать основные характерные черты сатиры этого типа.

Обязательное следствие сатирического творчества -- смех. Смех как реакция на сатиру может звучать открыто или приглушенно, но всегда остается -- наряду с обличением -- основой сатиры, ее способом обнаруживать несоответствия между видимостью и сущностью, формой и содержанием. Этим художественная сатира отличается от прямых видов критики личных и общественных недостатков. От юмора сатира принципиально отличается природой и смыслом смеха. Для юмора смех -- самоцель, задача писателя-юмориста -- развеселить читателя. Для сатиры смех -- средство развенчания недостатков, орудие бичевания человеческих пороков и проявлений социального зла. В отличие от юмора, сатире свойственны суровость и тенденциозная страстность. Юмор обычно предполагает двойственное отношение к своему предмету -- в осмеиваемом вполне может заключаться положительно прекрасное (к примеру, благородный идеализм Дон Кихота, патриархальная доброта и душевная чистота старосветских помещиков из одноименной повести Н.В.Гоголя и др.). Поэтому юмор снисходителен, умиротворен. Сатира же отличается безоговорочным неприятием своего предмета. При этом ее эстетическая сверхзадача -- обличая, возбуждать воспоминания о прекрасном (добре, истине, красоте), оскорбляемом пошлостью, пороком, глупостью. Двойственную сущность сатирического творчества точно определил в трактате 1796 О наивной и сентиментальной поэзии Ф.Шиллер: "Действительность как недостаточность противопоставляется в сатире идеалу как высшей реальности. Действительность, таким образом, обязательно становится в ней объектом неприятия" .

Высмеивая отрицательные стороны жизни, сатира освобождает творца и читателя от давления превратных авторитетов, провожая, по словам М.Е.Салтыкова-Щедрина, "в царство теней все отживающее", и тем самым выражает положительное, восславляет подлинно живое. Идеал сатирика выражен негативно, обнаруживает себя через "антиидеал", через свое возмутительное и смехотворное отсутствие в конкретном предмете обличения.

И в юмористических, и в сатирических произведениях нескрываемо присутствует авторская индивидуальность, но формы ее проявления также различны. В юморе смех тяготеет к универсальной "усмешке", часто он распространяется и на самого смеющегося (например, на героя-"энтузиаста" новелл Э.Т.А.Гофмана, на лирического героя цикла Г.Гейне Романсеро и стихов Саши Черного и др.). В сатирических произведениях авторская субъективность проявляется по-иному -- прежде всего в их откровенной тенденциозности и публицистичности, которые указывают на непреодолимую границу между моральным миром художника и обличаемым предметом.

Эти особенности заставляют некоторых авторов говорить о художественной ограниченности сатиры. Так, Гегель утверждал в трактате Эстетика, что в сатире "находит свое выражение не чувство души, а всеобщее представление о добре... которое… угрюмо цепляется за разногласие между собственной объективностью и ее абстрактными принципами и эмпирической действительностью, и оно не создает ни подлинной поэзии, ни настоящих произведений искусства". Достаточно часто критика пытается показать, что шедевры сатирического искусства не ограничиваются решением лишь собственно сатирических задач. Так, В.Г.Белинский, размышляя об одном из вершинных достижений русской сатирической литературы, полемически замечает: "Нельзя ошибочнее смотреть на Мертвые души и грубее понимать их, как видя в них сатиру". Белинский расширительно трактует характер гоголевского смеха, аттестуя его не как "сатиру", а как "юмор", находит в нем, помимо "субъективности" и "социально-обличительного пафоса", "известную полноту изображения" и "слитность смеха с грустной любовью". Наиболее последовательно в современном литературоведении взгляд на чистую сатиру как на искусство "голое и прямолинейное", как на смех сугубо "отрицательный, риторический, несмеющийся, односторонне серьезный" выразил М.М.Бахтин. Такого рода сатире Бахтин противопоставляет собственную концепцию "амбивалентного", двойственного "карнавального" смеха -- одновременно отрицающего и утверждающего, издевательского и веселого. Этот смех, по Бахтину, имеет культовое, фольклорно-мифологическое происхождение: осмеяние и срамословие обладали искони магическим значением, были связаны с категорией обновления, расставания со старым (годом, укладом жизни и т.д.) и рождения нового. Смех как бы фиксирует этот момент смерти старого и рождения нового. Здесь имеет место далеко не голая насмешка, отрицание старого неразрывно слито в этом типе смеха с утверждением нового и лучшего. Бахтин считает такой смех принадлежностью т. н. "гротескного реализма", говорит о его "стихийно-диалектическом", отрицающе-утверждающем характере. Образцы карнавального смеха в изобилии дают европейское средневековье (фасцении, фаблио, шванки и др. низовые народные жанры) и эпоха Возрождения (Похвала глупости Эразма Роттердамского, наиболее яркий пример -- Гаргантюа и Пантагрюэль Ф.Рабле) .

При широком толковании сатиры ("антиидеал", подразумевающий "идеал") бахтинские характеристики двойственного, амбивалентного карнавального смеха приложимы и к ней. В 19 в., в эпоху расцвета искусства критического реализма и господства жанра романа в литературе, сатира перестает сводиться к одномерному отрицанию, она обрастает новыми художественными смыслами, осложняющими идейный состав произведения. В сочинениях Н.В. Гоголя, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Ф.М. Достоевского сатира не менее двойственна: смеясь, она в то же время скрывает "невидимые миру слезы". Посмеявшись, читатель как бы переходит от конкретных впечатлений к итоговому размышлению: частное предстает перед ним крупицей всеобщего, и тогда в сатире обнаруживается трагическое, ощущение надлома в законах самого бытия. Городничий из гоголевского Ревизора, Иудушка из Господ Головлевых М.Е. Салтыкова-Щедрина, герои Сентиментальных повестей М. Зощенко вызывают комический эффект, пока читатель воспринимает их как индивидуальные характеры, но стоит их осмыслить как типы, они предстают "прорехой на человечестве", раскрывается трагический аспект самого бытия.

Поскольку сатирический пафос может пронизывать собой любые жанры, в советском и российском литературоведении периодически возникали попытки представить сатиру самостоятельным родом художественной литературы (Л. Тимофеев, Ю. Борев). Основания к тому исследователи видят в особых принципах сатирической типизации и в специфике сатирического образа.

Сатирический образ -- результат сознательного "искажения", благодаря которому в предмете выявляется доселе скрытая комическая сторона и его внутренняя неприглядность. Сатира как бы пародирует жизненный объект. Она то приближается к нему вплотную, то в своих преувеличениях и обобщениях настолько далеко отходит от жизненного материала, что реальные признаки получают в образе воплощение фантастическое, подчеркнуто условное. Такое отклонение сатирического образа от "обычного" достигается за счет заострения, гиперболизации, преувеличения, гротеска. В гротескные формы могут воплощаться фантастический сюжет (Путешествия Гулливера Дж.Свифта, Хромой бес А.Р. Лесажа, История одного города М.Е. Салтыкова-Щедрина, Клоп В.В.Маяковского), аллегория (басни Эзопа, Ж.Лафонтена, И.А.Крылова), пародийное преувеличение (Житейские воззрения кота Мура Э.Т.А.Гофмана).

В области языка гротеск опирается на остроту -- минимальный элемент простейших сатирических жанров: каламбура, афоризма, анекдота.

Гротеск, шарж в сатире обычно раскрывает комическое в той стороне личности, которой она походит на неодушевленную вещь, механическую деталь, косный, безжизненный автомат (рассказ А.П. Чехова Унтер Пришибеев, государственные чиновники в романе Я. Гашека Похождения бравого солдата Швейка и др.). Философ-литератор А. Бергсон так комментирует эту сторону гротеска: "Комично вставлять себя в готовые рамки. И всего комичнее перейти самому в состояние рамки, в которую другие будут бегло вставлять себя, т. е. окаменеть в известном характере".

Пути сатирической типизации различны.

Рационалистическая сатира сконцентрирована на изображении явлений общественной жизни. Обрисовка индивидуальных черт здесь ограничена, широко применяется фантастическое допущение. Сатира такого типа приобретает зачастую памфлетное звучание, исследование жизни идет в формах "доказательства от противного". Образ-персонаж в произведениях такого рода склонен превращаться в символ и немыслим вне художественного гротеска (Органчик из Истории одного города М.Е. Салтыкова-Щедрина). Композиционно произведения этого типа строятся нередко как диалоги, посредством которых сталкиваются враждующие идеи или качества. Так противоборствуют человеческие свойства под масками животных в баснях. Но в жанрах сатирического романа, утопии или памфлета противостоять друг другу могут и философские системы, общественные идеологии. В таких произведениях чаще всего присутствует герой-наблюдатель, чье внимание перемещается с предмета на предмет и формирует сюжет -- как правило, иллюзорный, почти сказочный, утопический . Герой может посещать несуществующие края, чтобы сторонним взглядом окинуть привычные земные условия и неожиданно уловить их несуразность (Микромегас в одноименной повести Вольтера, герой романа «Иной свет» С. Де Бержерака), он может путешествовать и по вполне земным странам ради встречи с причудами современников (Жиль Блаз у Лесажа). В плутовском эпосе странствия связаны с поисками бытовых комических сцен на реальных дорогах Англии, Франции, Испании (Приключения Тома Джонса, Найденыша Г.Филдинга и т.п.). Чем более универсальные вопросы ставит в произведении автор, тем фантастичнее оказываются маршруты героя-наблюдателя. В гротескных сочинениях такого рода с широкой философской проблематикой порой он свободно обращается с пространством и -- особенно -- со временем. Здесь часты анахронизмы, осовременивание древности или архаизация современности (Остров пингвинов А.Франса), переносы героя из настоящего в прошлое или будущее (Янки из Коннектикута при дворе короля Артура М.Твена, пьеса М.А.Булгакова Иван Васильевич, Москва 2042 В.Войновича и т.п.). Сатира этого типа расцветает в периоды великих исторических сломов, мощных общественных потрясений, чреватых пересмотром всей прежней системы ценностей. Не случайно бурное развитие рационалистическая сатира переживала, прежде всего, в 18 (Вольтер, Дидро, Свифт, Н.Радищев и др.) и 20 (Ф.Сологуб, М.Булгаков, Ф.Кафка и др.) веках.

Иной тип сатиры являют произведения, высмеивающие ущербную личность и исследующие психологическую природу зла. Сатира такого рода тесно связана с жанром реалистического романа. В произведения широко вводятся реалистические детали, точные наблюдения. Гротеск представлен лишь легкими штрихами -- ненавязчивыми подчеркиваниями автором каких-то сторон жизни героя, едва уловимыми перестановками акцентов в изображении привычной действительности. Этот тип сатиры может быть назван психологическим. Образ-характер здесь осмысляется в свете доминирования какого-то одного качества (безнравственное честолюбие Ребекки Шарп в Ярмарке тщеславия У.Теккерея и т.п.). Сюжет в сатире такого рода -- последовательное жизнеописание, окрашенное авторскими эмоциями грусти, горечи, гнева, жалости.

Важная разновидность сатиры представлена художественными пародиями. Исторически сатиру вообще нельзя отделить от пародии. Всякая пародия сатирична, а всякая сатира несет в себе элемент пародирования. Пародирование -- наиболее естественный путь преодоления устаревших жанров и стилистических приемов, мощное средство обновления художественного языка, его спасения от косности и механичности, от обессмысленных и переживших себя элементов традиции. Пародия -- одно их ключевых средств литературной эволюции. Уже на заре истории европейской литературы пародия заявляет свои права: в 5 в. до н.э. возникает пародия на греческий героический эпос -- Батрахомиомахия, где описанная Гомером в Илиаде война троянцев с ахейцами представлена борьбой мышей и лягушек. Предметом осмеяния здесь становится само эпическое слово. Пародия эта является сатирой на уже отмирающие жанр и стиль эпохи. Такую роль в истории литературы будет играть, по сути, всякая пародия. Иногда высмеивание жанра и стиля переходит на задний план, но озорная интонация пародирования остается, вызывая смех уже непосредственно над героями пародии (роман Короли и капуста и новеллы цикла Милый жулик О.Генри, Клуб удивительных промыслов Г.Честертона, отчасти Москва -- Петушки Вен. Ерофеева как пародия на жанр записок путешественника). В пародийной сатире распространен принцип композиционной симметрии -- герои-двойники (Средневековый роман, Принц и нищий М.Твена), герои-противоположности (Дон Кихот и Санчо Панса); в мире, окружающем героя, господствуют законы игры, спектакля, розыгрыша (иллюзии Дон Кихота, герцогство Санчо Пансы). Житейский эквивалент литературной пародии -- мистификация, которая вообще легко становится мотивировкой сатирического сюжета. Разные типы сатирической типизации могут вступать в сложное взаимодействие. Так, в Дон Кихоте общий замысел -- пародийно-иронический, но характер главного героя раскрывается в психологическом плане, а картина противостоящего ему мира -- это философски-обобщенный образ. Сюжет романа вполне рационалистичен: читателю предлагается традиционная "охота" наблюдателя за наблюдениями.

Уже с 5 в. до н.э. сатирический элемент играет важнейшую роль в древней аттической комедии (вершин греческая сатира достигла в комедиях Аристофана) и баснях Эзопа.

Как малый лиро-эпический жанр сатира формируется в литературе Древнего Рима. Известно изречение Квинтилиана: "Satira tota nostra est" ("Сатира целиком наша"). Первоначально жанр носил здесь, вероятно, смешанный характер (отсюда -- его название). Окончательно оформляется жанр сатиры в творчестве Луцилия. Здесь уже налицо основные его формообразующие признаки: диалогическая, разговорная основа, литературно-пародийный элемент, автобиографическое начало, образное отрицание современности и противопоставление ей идеального прошлого -- староримских добродетелей (virtus).

Вершин римская сатира достигает в творчестве Горация. Его сатиры -- череда перетекающих одна в другую бесед на фоне острого ощущения современности. Именно "мое время", "мои современники", их быт и нравы -- подлинные герои горацианских сатир. Они не высмеиваются в полном смысле слова, но о них говорят с улыбкой, свободно, весело и насмешливо. Вольный смех в отношении существующего мироустройства и господствующей правды смягчен до улыбки.

Иной вариант жанра представлен в творчестве Ювенала. Здесь появляется новый тон в оценке действительности -- возмущение, негодование (indignatio). Поэт признает возмущение основной движущей силой своей сатиры: "Facit indignatio versum" ("Возмущение творит стих"). Оно как бы замещает собой смех. "Бичующий" характер ювеналовых сатир оказал особое влияние на социальную сатиру 18-19 вв. (Дж. Свифт, М.Е.Салтыков-Щедрин и др.).

В средние века образцы сатиры дает фольклор и народная "смеховая культура". С подъемом городов связано распространение анекдота и сатирической стихотворной новеллы (фаблио во Франции, шванк в Германии), сатирического эпоса о животных (Роман о Лисе), площадного фарса. Карнавальная традиция порождает обширную устную и письменную смеховую культуру, в том числе пародийные варианты религиозного ритуала, призванные избавить окружающий мир от застывания и "омертвления". Огромную роль в истории сатиры сыграла итальянская народная comedia del arte ("комедия масок").

Сатира эпохи Возрождения направлена на пересмотр господствующей идеологии и устоявшихся форм средневековой жизни (Декамерон Дж.Боккаччо, стихотворная сатира С. Бранта Корабль дураков, Похвала глупости Эразма Роттердамского, Письма темных людей и др.). В романе Рабле Гаргантюа и Пантагрюэль гуманистическая программа автора осуществляется в гротескных, гиперболических смеховых образах, расшатывающих монолитную серьезность официальной средневековой идеологии. Задуманный как литературная пародия, Дон Кихот Сервантеса перерастает рамки замысла и становится универсальной комической панорамой мира на границе двух эпох, в "точке перехода" от высокого героизма средневековья к торгашеско-корыстным отношениям новой, предбуржуазной эпохи. Первоначальный объект насмешки -- "рыцарь печального образа" -- оказывается судьей "вывихнутого" мира.

В литературе 17 в. сатирическое начало оскудевает. Смех уходит на второй план, утрачивает радикализм и универсальность, довольствуется явлениями частного порядка. И лишь в жанре комедии, в творчестве Ж.Б.Мольера, сатира расцветает, изображая четко очерченные типы (Скупой, Тартюф, Журден). Стихотворные сатиры этой эпохи лишь воскрешают жанры античности (Н. Буало, басни Ж.Лафонтена).

В литературе 18 в., в эпоху Просвещения, сатирическое начало проявляется в самых различных жанрах. Развивается плутовской роман (Молль Флендерс Д.Дефо, Приключения Перегрина Пикля Т.Дж.Смолетта и др.). Плутовской роман и комедия этого времени (Женитьба Фигаро Бомарше и др.) отражают пробудившееся самосознание представителя "третьего сословия", рождение "частного человека", высвобождающегося из-под власти общественного механизма. Веселая насмешка обличителя противостоит здесь поэтике барочного романа -- одного из важных жанров эпохи, где издевка сопровождалась зачастую трагической горечью. Развитие пародийной сатиры в 18 в. связано с творчеством Л.Стерна (Тристрам Шенди, Сентиментальное путешествие). Жанр сатирического романа (либо повести) начинает выполнять функции философского трактата (Племянник Рамо Д.Дидро, философские повести Вольтера). Художественные произведения французских просветителей, как и Путешествия Гулливера Дж.Свифта, создают картину несовершенного, чающего радикальных перемен мира. Причем отрицание Свифта носит универсальный, "сверхсоциальный" характер -- писателя возмущает не столько общество, сколько человечество, не придумавшее для себя лучшей формы организации, чем общество. Так, отраженная в зеркале сатиры, рушится основная иллюзия эпохи -- культ разума, рационального жизнеустройства, "просвещенного", а потому "разумного человека": по Свифту, разумное начало совершенно чуждо алогичной и "деструктивной" природе человека.

Существенную роль в истории сатирического творчества Нового времени сыграли английские сатирические журналы 18 в. ("Зритель" и "Болтун"). Ими были созданы и закреплены жанры мелкой журнальной сатиры: диалогической, очерковой, пародийной. Расцветает жанр фельетона. Этот тип осмеяния современности в новых условиях во многом повторяет формы горацианской сатиры (разговорный диалог, галерея вскоре бесследно исчезающих высказывающихся героев, полудиалоги, письма, смесь шутливых и серьезных размышлений). Журнальный тип сатирического творчества в основных своих чертах дошел до наших дней.

В начале 19 в. писатели-романтики внесли в сатиру ряд новых черт. Их сатира направлена, прежде всего, против культурных и литературных шаблонов современности. Таковы литературно-сатирические и пародийные пьесы Л.Тика, сказки и рассказы К.Брентано, А.Шамиссо, Ф.Фуке, отчасти А.Гофмана. Отрицаемая действительность сгущается для романтиков в образе "филистера" -- в корне чуждого творчеству обывателя, мещанина, воплощенного духа пошлости и тривиальности. В дальнейшем, на протяжении 19 в., сатира продолжала существовать в форме журнальных фельетонов, а также особой стихии образного отрицания в господствующем жанре эпохи -- романе (Ч.Диккенс, Теккерей, О.де Бальзак, В.Гюго и др.)

В дальнейшем, на протяжении 19 в., сатира продолжала существовать в форме журнальных фельетонов, а также особой стихии образного отрицания в господствующем жанре эпохи -- романе (Ч.Диккенс, Теккерей, О. де Бальзак, В.Гюго и др.).

Зарубежная модернистская сатира 20 в. склонна к абстрактно-философской трактовке сюжета и космической символике (А.Камю, Ф.Дюрренматт, В.В.Набоков). Сатира все больше вторгается в научную фантастику (А.Азимов, К.Воннегут, Р.Брэдбери, С.Лем, Р.Шекли), определяя собой жанры антиутопий и романов-предупреждений.

В западной литературе 1960-1990-х собственно сатирическая линия находится во многом под влиянием американской школы "черного юмора" (Дж.Бартелми, Д.Донливи, Дж.Хоукс и др.). На передний план выдвигается трагифарсовое повествование с широким использованием приемов травестии и гротеска. Пародийно переосмысливаются основные постулаты традиционной гуманистической системы ценностей и идеология экзистенциализма, которые оказываются несостоятельными при соприкосновении с хищными усредняющими стандартами "массового общества" и "цивилизации потребления" (Уловка Дж.Хеллера, 1972). Мироустройство представлено как абсурдный круговорот и царство энтропии, способные спровоцировать лишь мизантропический смех -- единственную подлинно человеческую реакцию на всеобщий абсурд бытия (Радуга земного притяжения Т.Пинчона, 1973). Литературе такого рода присущ притчевый характер в сочетании со стихией злого осмеяния ходульности идеалов, шаблонности жизненных интересов, предсказуемости социально поведения (Мертвый отец Д.Бартелми, 1975). В конце концов "черная сатира" исходит из сюрреалистической философской категории злобного хохота в ожидании конца света, поскольку иных "надежд на избавление" нет. Зарубежная сатирическая литература 1980-х -- нач. 1990-х в целом распадается на множество национальных вариантов высмеивания местных общественных пороков. Пародирование культурных клише, пребывающих в центре внимания западных писателей-постмодернистов, типологически восходит к бунтарскому скепсису "черного юмора", но лишено его философской глубины и остается в сфере игры с "тоталитарными" знаками массовой цивилизации. Во второй половине 1990-х определилась новая наднациональная тенденция в западной, прежде всего европейской и латиноамериканской, литературе -- антиглобалистская сатира, отразившая идеологическое восстание "новых левых" интеллектуалов против диктатуры и социальных институтов "нового мирового порядка" (Этот мир без меня Ф.Клеви, 1998, Бесконечный туннель П.Каррера, 2000, Улитка Х.Блюмена, 2001 и др.). Однако эта линия словесности пока не выработала оригинального художественного языка и продолжает обыгрывать на новом тематическом материале традиционные приемы сатирического развенчания.

Древнерусская литература не знала сатирического творчества в собственном смысле слова. На Руси изображение дурных сторон действительности, противоречащих религиозно-нравственному идеалу, в отличие от западноевропейской традиции, не было связано со смехом. Смех осмыслялся древнерусскими книжниками, как начало духовно двусмысленное, греховное, страстное. Отрицательное отношение автора принимало форму не осмеяния, а обличения, подчеркнуто серьезного, чаще скорбного -- в жанре обличительного слова, в летописи, в агиографии. Смеховые формы оказывались совершенно за пределами официальной культуры -- в фольклорных жанрах, в свадебных и аграрных обрядах, в искусстве скоморохов. Суть отношения к смеху в русском средневековье полнее всего выразилось в житиях юродивых, чье поведение по внешним признакам напоминало поведение шута. Однако смеяться над юродивыми считалось грехом (характерен эпизод из Жития Василия Блаженного: посмеявшиеся над его наготой ослепли и были исцелены лишь после раскаяния в невежественном смехе). Рыдать над смешным -- вот эффект, к которому стремится юродивый, обнаруживая под личиной глупости глубинную мудрость, а за внешним богохульством -- святость.

Собственно смеховая культура начинает оформляться на Руси под западными влияниями лишь в 17 в. При Петре I традиционный запрет на смех и веселье постепенно снимается. Парадоксальность ситуации состоит в том, что в начале 18 в. слепки с форм "народной карнавальной культуры" насаждаются в России сверху и нередко вызывают протест со стороны "народных низов" (маскарады, дурацкие процессии, шутовские свадьбы, "сумасброднейший, всешутейский и всепьянейший собор" Петра Великого). С конца 17 в. появляются образцы серьезной нравоучительной сатиры, созданные латинствующими авторами (Вертоград многоцветный Симеона Полоцкого и т.п.).

Сатира в России. В 18 в. сатира в России процветает. Она облекается в самые разнообразные жанры: эпиграмму, послание, басню, комедию , эпитафию, пародийную песню, публицистику. Создателем русской сатиры как малого стихотворного жанра, ориентированного на античные и классицистические образцы, стал А.Д.Кантемир (восемь сатир в рукописном собрании 1743). Сатиры Кантемира поэтикой и тематикой ориентировались на теорию, изложенную в стихотворном трактате Н. Буало Поэтическое искусство. В соответствии с европейскими классицистическими канонами действительность противопоставлялась здесь идеалу как варварское -- просвещенному, бессмысленное -- разумному. Кантемир, имитируя латинский стих, вырабатывал новый синтаксис, интенсивно использовал инверсии (обратный порядок слов) и переносы, стремился приблизить стих к "простому разговору", вводил просторечия, пословицы и поговорки.

Однако стилистические новшества Кантемира не нашли продолжения в русской литературе. Следующий шаг в развитии отечественной сатиры был сделан А.П.Сумароковым, автором книги 1774 Сатиры, который свои теоретические воззрения на назначение сатиры и ее место в иерархии классицистических жанров изложил в двух эпистолах 1747 -- О русском языке и О стихотворстве. Сатира на бездарных авторов становится важным средством литературной борьбы.

Во второй половине 18 в. стихотворная сатира в России утрачивает свою былую роль и уступает место журнальной. В 1760-1790-е в России один за другим открываются новые сатирические журналы: "Полезное увлечение", "Свободные часы", "Смесь", "Трутень", издаваемые И.С.Крыловым "Почта духов", "Зритель" и многие другие. В литературном сознании формируется расширительное понимание сатирического как межжанровой разновидности идейно-эмоционального подхода к предмету изображения. Один из первых образцов сатиры в широком смысле слова -- комедия Д.И.Фонвизина Недоросль (1782).

В 19 в. линия стихотворной сатиры в русской литературе постепенно затухает. Наиболее значительные ее образцы рождаются в контексте литературной полемики (сатиры М.А.Дмитриева и др.). Журнальная сатира все более тяготеет к жанру фельетона. Элементы сатиры интенсивно проникают в роман и драму и способствуют окончательному оформлению поэтики критического реализма. Наиболее яркие образы сатиры в русской литературе 19 в. представлены произведениями А.С.Грибоедова, Н.В.Гоголя, А.В.Сухово-Кобылина, Н.А.Некрасова. Преобладало сатирическое видение мира в творчестве М.Е. Салтыкова-Щедрина, воплотившего на русской почве традиции "высокого негодования", бичующего ювеналова смеха. На жанровой природе произведений писателя сказалось влияние его сатирического подхода: романные формы тяготели к очерковости, фельетонности, к древней диатрибе -- полемической проповеди-развенчанию.

Все же собственно сатирический смех в 19 в. редуцирован и трудно отделим от иных форм комического, иронии и юмора (творчество А.П.Чехова).

Яркая страница в истории русской сатиры начала 20 в. связана с деятельностью журналов "Сатирикон" (1908-1914) и "Новый сатирикон" (1913-1918), в которых активно публиковались крупнейшие писатели-сатирики эпохи: А.Аверченко, Саша Черный (А.Гликберг), Тэффи (Н.Бучинская) и др. Журналы не чуждались смелой политической сатиры, обращались к широкому кругу стихотворных и прозаических жанров, привлекали в качестве иллюстраторов выдающихся художников (Б.Кустодиева, К.Коровина, А.Бенуа, М.Добужинского и др.)

Среди наиболее заметных явлений отечественной сатиры 20 в. -- лирика и пьесы В.Маяковского, проза М.Булгакова, М.Зощенко, И.Ильфа и Е.Петрова, драматические сказки Е.Шварца. Сатира советского периода осознается почти исключительно сферой идеологии, по характеру отрицания она распадается на "внешнюю", обличающую капиталистическую действительность (Блек энд уайт, 1926, В.Маяковского), и "внутреннюю", в которой отрицание частных изъянов сочетается с общим утверждающим началом. Параллельно официальной сатире существуют смеховые фольклорные жанры (анекдот, частушка) и не разрешенная к печати сатирическая литература. В неофициальной сатире преобладают гротеск и фантастика, сильно развиты утопический и антиутопический элементы (Собачье сердце и Роковые яйца М.Булгакова, оба -- 1925, продолжающие гоголевскую и щедринскую традиции, антиутопия Е.Замятина Мы, 1920).

Важная место занимает сатира в творчестве представителей первой волны русской литературной эмиграции (А.Аверченко, Саша Черный, Тэффи, В.Горянский, Дон-Аминадо (А.Шполянский) и др.). В их наследии преобладают жанры сатирического рассказа и фельетона. В 1931 в Париже М.Корнфельд возобновляет издание "Сатирикона". В вышедших номерах, помимо прежних авторов, участвуют И.Бунин, А.Ремизов, А.Куприн. Особое место в журнале занимает сатира на советскую действительность и нравы эмиграции.

С конца 1950-х и в 1960-е, на волне "оттепели", сатира в СССР идет на подъем и берет на себя роль подспудного полемического противостояния господствующей идеологии. Официозная версия советской эпической героики о "руководящей и направляющей силе партии" в годы Великой Отечественной войны сатирически ниспровергается в романе В.Войновича Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина (1969).

Наследуя традиции Я.Гашека, автор рисует события отечественной истории глазами "маленького человека", чья нарочитая непосредственность наделяет его правом отстраненно и свободно воспринимать происходящее, вскрывая его внутреннюю несуразность.

В 1970-е и 1980-е отечественная сатира подхватывает традиции М.Зощенко и основным носителем сатирического сознания делает фигуру "простого советского человека", трезвого конформиста, который выхватывает из окружающего малейшие проявления абсурдности советского быта, слагающиеся в общую мозаику общественного неблагополучия. Идейная двусмысленность такого рода словесной продукции и ее скрытая оппозиционность обусловили постепенное перемещение сатиры от крупных литературных форм к миниатюрным устным жанрам анекдотического рассказа и эстрадной репризы (М.Жванецкий, А.Арканов и др.) -- здесь сама форма смехового сказа обеспечивает залог внутренней свободы писателя. В драматургии наиболее отчетливо сатирическое начало проявилось в творчестве Г.Горина 1970-1990-х (Убить Герострата, Тиль, Самый правдивый, Кин IV, Дом, который построил Свифт, Шут Балакирев и др.), в трагикомических пьесах которого прозрачные аллюзии на современность неизменно помещаются в обобщенный план философской притчи, никак не сводимой к плоской социальности. Сатирическое творчество представителей "третьей волны" русской эмиграции (Москва 2042 В.Войновича, 1986, Французская Советская Социалистическая Республика А.Гладилина, 1987 и др.) по большей части укладываются в жанровые рамки антиутопии и не выходят на пределы одномерного высмеивания советской действительности.

В литературе отечественного соцарта и постмодернизма в целом ("лианозовская группа", Д.Пригов, Л.Рубинштейн, Т.Кибиров) сатирическое начало проявляется прежде всего в пародийном обыгрывании штампов советской и постсоветской культурной мифологии с целью дискредитировать сам "тоталитарный" язык и стиль массового мышления.

Основные особенности сатиры Салтыкова-Щедрина, проявившиеся в сказках «Дикий помещик» и «Медведь на воеводстве»

Одним из самых древних примеров сатирической типизации является уподобление людей животным, использование зоологических образов для осмеяния социальных пороков. «Уподобление - стилистический оборот на основе развёрнутого сравнения. Если при обычном сравнении двух предметов устанавливается один общий признак и отличается их частичная близость друг к другу, то уподобление раскрывает в художественном произведении систему параллельных общностей между двумя предметами или явлениями». Зоологические уподобления, служат главной цели сатиры - показать отрицательные явления и людей в низком и смешном виде. Сравнение социальных пороков с животным миром - один из остроумных приёмов сатиры Салтыкова-Щедрина, его он использует как в отдельных эпизодах, так и в целых сказках. Так, в сказке «Дикий помещик» показан человек, но в его облике явные звериные черты: «И вот он одичал… весь он с головы до ног оброс волосами, словно дикий Исав, а ногти у него сделались, как железные. Сморкаться уже он давно перестал, ходил же всё больше на четвереньках… Утратил даже способность произносить членораздельные звуки… усвоил среднее между свистом, шипеньем и рявканьем. Но хвоста еще не приобрёл». Здесь автор, показывая эволюцию барина, прибегает к уподоблению в образе зверя, хотя «хвоста» ещё нет. Пройдёт ещё некоторое время и процесс деградации завершится.

В сказке «Медведь на воеводстве» остроумно показано сходство человека с медведем. Наряду с уподоблением зоологические образы совмещают здесь и эзоповскую функцию (Язык эзопов - иносказательный, замаскированный). Смысл сказки состоит в разоблачении тупых и жестоких правителей (Топтыгиных) деспотической власти (Лев, Осёл). Трое Топтыгиных развили свою деятельность различными злодействами. Первый - мелкими (чижа съел), другой - крупными (погромы), третий - придерживался «исстари заведённого порядка» и довольствовался злодействами «натуральными», собирая дань. Но терпение мужиков лопнуло, и они расправились с Топтыгиными.

Основная идея сказки - спасение народа не в замене злых Топтыгиных добрыми, а в устранении, то есть свержении самодержавия.

Здесь Салтыков-Щедрин показал острую социально-политическую тему, и зоологическая маска и эзопов язык открыли писателю большую свободу для резкой сатирической оценки власти. Топтыгин - это сатирический псевдоним для царских сановников. Автор показывает их «Скотиной», «гнилым чурбаком», «негодяем». Всё это без применения звериной маски и эзоповских приёмов было бы невозможно. «Зверинец», представленный в сказках, свидетельствует о неистощимой изобретательности сатирика в приёмах художественного иносказания.

Затаённый смысл постигается из образных картин и прямых намёков на скрытое значение.

Топтыгин чижика съел «Всё равно, как если б кто бедного крохотного гимназистика педагогическими мерами до самоубийства довёл». Такой приём переключения повествования из плана фантастического в реалистический, из сферы зоологической в социальную, делает Щедринские иносказания прозрачными и общедоступными. «Очеловечивания» звериных фигур своих сказок сатирик делает с большим тактом, сохраняя натуру образов. Выбор образов для сравнения не случайный. Действие зверя в сказке не ограничено только тем, что ему природой повезло, а иносказательно выражает социальный смысл.

В «Медведе на воеводстве» медведи ездят в командировки, получают прогонные деньги и стремятся попасть на «скрижали истории».

Медведь, лев, осёл - это не просто условные обозначения, это Дикий помещик, мужики, портреты общества, раздираемого внутренними противоречиями.

Итак, в сказках под видом животных аллегорически изображаются определённые лица и социальные явления. С одной стороны, мы видим, что в его сказках поступки зверей сближены с человеческими и отношение внутри зоологического мира символизирует социальные отношения людей в классовом обществе, а с другой - между зоологическими образами и человеком всегда соблюдается дистанция, которая необходима для того, чтобы аллегория была убедительной.

I. Что же такое сатира?

Данная тема нас заинтересовала прежде всего потому, что она является малоизученной, необычной, а также она является продолжением нашей научно-исследовательской работы «Крылатые слова и выражения в литературных произведениях». Мы ставили перед собой следующие задачи:

Уяснить предмет сатиры, её назначение;

Рассказать об отличии сатирического образа от отрицательного несатирического;

Рассказать об особенностях сатирического конфликта;

Выяснить, какие основные приёмы используют сатирики;

Доказать, что многие сатирические произведения актуальны и в наше время.

При исследовании данной темы мы опирались на произведения Н. В. Гоголя,

М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. П. Чехова, В. В. Маяковского, и других писателей. Наша работа может найти множество применений: на уроках литературы, на элективах, лекциях, кружках. Тема является малоизученной, интересной и обширной, потому мы продолжим её исследование в дальнейшем. Начали мы с выяснения самого главного: что же является предметом сатиры?

История мировой литературы свидетельствует о том, что смех, а с ним и сатира, юмор особенно бурно расцветают в такие периоды, когда отживающая общественная формация и её герои становятся анахронизмом, безобразием, комедийно-вопиющим противоречием общенародным идеалам передовых сил общества.

Сатирические жанры всегда были неотъемлемой частью фольклора.

Так что же такое сатира? Если обратиться к рецензиям, литературоведческим и критическим статьям, то мы увидим, что ответов на этот вопрос существует великое множество.

Сатиру определяют как жанр

Её считают углом зрения

Называют способом типизации

Признают родом и видом искусства

Какой же из этих ответов наиболее близок к истине?

В античной литературе сатирой называли один из жанров лирики, хотя фактически сатира уже тогда проникла в эпос и драматургию. С древних времён она всё прочнее обосновывалась в различных жанрах. Тем не менее термин сатира продолжал употребляться на протяжении столетий в том же древнем смысле. Принятая ещё со времён Аристотеля классификация, признававшая деление литературы на три поэтических рода (эпос, лирику, драму), оставалась незыблемой, и сатиру считали (да и сейчас кое-кто считает) жанром лирики.

Даже Белинский в статье «Разделение поэзии на роды и виды» (1841г.) придерживался той же классификации. «Сюда, - писал он о лирике, - кроме собственно песни, относятся сонеты, станцы, канцоны, элегии, послания, сатиры и, наконец, все те многоразличные стихотворения, которые трудно даже и назвать особенным именем».

В то же время живой опыт литературы неустанно наталкивал критиков на переосмысление этой давно устаревшей классификации. Белинский, в частности, явственно ощущал, что сатирическое искусство давно «выбилось» из рамок одного жанра. В некоторых статьях 40-х годов особенно отчётливо пробивается стремление критика рассматривать сатиру как нечто гораздо более широкое и значительное: он пишет о «сатирическом направлении» в русской литературе, о «сатирическом роде поэзии» и так далее и тому подобное.

Некоторые критики называют сатиру «родом литературы». Так, Ю. Борев в статье «Система и метод эстетики» пишет: «При старом аристотелевском принципе деления невозможно найти место для современной сатиры в эстетической системе. Она может уложиться только в систему родов литературы и только в том случае, если само основание деления литературы на роды будет изменено. Сочетание вопросов, чему и каким образом подражает художник, является для Аристотеля основанием родового деления литературы на драму, эпос и лирику Ясно, что этот привычный принцип деления нарушается в случае введения сатиры в число литературных родов. Род литературы определяется той эстетической гаммой, в свете которой писатель берёт действительность. Иными словами, литературный род – это тип эстетического отношения в действительности, постепенно выкристаллизовавшийся в определённую устойчивую художественную структурную форму».

Действительно, сатира проникла во все роды литературы. Нам известны и сатирические пьесы («Клоп» В. В. Маяковского) и сатирические стихи (Козьма Прутков) и сатирический эпос (Н. В. Гоголь, М. Е. Салтыков-Щедрин, М. М. Зощенко и другие). Предложенное Ю. Боревым основание деления литературы на поэтические роды кажется весьма перспективным. Важно только, чтобы деление это твёрдо опиралось на опыт живого литературного развития, а не на априорно выдвинутые постулаты.

II. Доля шутки – доля правды.

1. Что же является предметом сатиры?

Как известно, своеобразие той или иной формы общественного сознания, той или иной формы отражения действительности в конечном счёте определяется предметом, который эта форма признана отражать. Именно поэтому и разговор о своеобразии сатиры следует начать с её предмета.

Предметом искусства является жизнь человека и окружающая его реальность в богатстве и разнообразии её проявлений, взятая со стороны эстетической. Познать и отразить этот предмет в полном его объёме могут только литература и искусство в целом – во всей совокупности их видов, родов и жанров.

Что же касается отдельных видов и родов искусства, то – в рамках этого единого предмета – они имеют свои предметы познания. Каждый из них призван глубже познать и отразить определённую сторону действительности. А есть ли такой «свой» предмет у сатиры, и если он есть, в чём состоит его своеобразие?

На первую половину этого вопроса ответить вроде бы легко. В самом деле, достаточно припомнить и сравнить известные нам сатирические произведения, чтобы убедиться, что «свой» предмет у сатиры есть: это отрицательное в жизни, омертвевшее, косное; это людские пороки и недостатки; это существующее в мире зло.

Конечно, отрицательное изображается не только сатирой, а всей литературой, но одна из особенностей сатиры заключается в том, что на отрицательном она сосредотачивает своё преимущественное внимание, что разоблачение прогнившего, омертвевшего – её главная задача. Именно в этом смысл её существования как особого вида искусства. В сатире обязательно должно быть разоблачение пороков и недостатков, сатира без этого не может существовать.

Предмет современной сатиры и сатиры древности в принципе один и тот же. Но на протяжении тысячелетий сатира училась познавать его глубже и глубже.

Уже древний сатирик обличал пороки, но это были нередко пороки той или иной личности или группы лиц.

В эпоху классицизма предметом обличения стали в основном те или иные характеры, как «носители» определённых пороков. Наиболее передовыми и правильными считались теории, согласно которым зло, пороки – явления чисто морального порядка. В этом состояло главное достижение сатиры классицизма, расширение и углубление предмета сатирического изображения, так как речь шла о типичных отрицательных характерах, об обобщении определённых явлений человеческой психологии. Наиболее выдающийся представитель этого этапа в развитии сатиры в западноевропейской литературе – Мольер. В русской литературе – это Кантемир, Сумароков, Капнист. Они обличают невежественных дворян, «петиметров», мздоимцев-чиновников и тому подобных. Критика их порой довольно остра – как, например, в «Ябеде» Капниста, - но всё же остаётся в рамках принципа, сформулированного в той же «Ябеде» следующим образом:

Законы святы,

А исполнители – лихие супостаты.

В реалистической сатире предмет её, наконец-то, после тысячелетнего периода эволюции и развития, явился во всей своей широте, многогранности и во всей своей глубине. Объектом обличения становятся уже не пороки отдельных людей или более или менее широких групп «моральных уродов», а пороки сословия, класса. Изображаются уже не просто те или иные отрицательные характеры, а социально-психологические типы. Тем самым сатира поднялась на новый, небывалый ещё уровень, приобрела ещё более отчётливо выраженный общественный характер.

Об этих особенностях реалистической сатиры хорошо сказал Гоголь, характеризуя такие выдающиеся достижения русской сатирической комедии, как «Недоросль» и «Горе от ума»: «их можно назвать истинно общественными комедиями, и подобного выраженья, сколько мне кажется, не принимала ещё комедия ни у одного из народов. Есть следы общественной комедии у древних греков; но Аристофан руководился более личным расположеньем, нападал на злоупотребленья одного какого-нибудь человека и не всегда имел в виду истину: доказательством тому то, что он дерзнул осмеять Сократа. Наши комики двигнулись общественной причиной, а не собственной, восстали не противу одного лица, но против целого множества злоупотреблений, против уклоненья всего общества от прямой дороги. Общество сделали они как бы собственным своим телом; огнём негодованья лирического зажглась беспощадная сила их насмешки».

Эти замечательные слова в гораздо большей степени относятся к творчеству самого Гоголя. Именно он поднял русскую сатиру на новую ступень. Вообще, именно в 19 веке русская сатира достигла мирового признания.

1. 1. Своеобразие предмета сатиры.

Сказать, что предметом сатиры всегда было отрицательное, - ещё не значит до конца выяснить своеобразие данного предмета.

Чем же отрицательное как предмет сатиры отличается от отрицательного, изображаемого другими видами искусства?

Отрицательное в жизни, как и любое другое явление, имеет разные стороны. Оно может обнажать разные грани своей сущности. Оно находится в самых разнообразных связях и в отношениях с другим отрицательным, старым или же с новым, нарождающимся, положительным.

С новым, нарождающимся, оно находится в противоречии. Это противоречие носит драматический или даже трагический характер. Но это – одна сторона явления. Вместе с рождением данного противоречия созревает и другое – внутреннее противоречие явления. В результате его созревания и обнажения наглядно видно несоответствие между «формой» его и истинным содержанием, видна его комическая сущность.

Но здесь нам придётся сделать небольшое отступление и сказать, что такое комическое. Существует множество различных определений комического, различные толкования этого понятия. В данном случае достаточно подчеркнуть, что почти все толкователи данной проблемы сходятся в одном: если подходить к комическому в общефилософском плане, то основой его всегда является противоречие между формой явления и его содержанием, между целью и средством её достижения, между видимостью и сущностью. В окружающей нас жизни мы постоянно встречаемся с различного рода комическими фактами. Всё это простейший род комического, элементарно-комическое. Оно лежит на поверхности, оно доступно любому человеку. Существует немало разновидностей элементарно-комического: комизм наружности, комизм положения, комизм движения, комизм сопоставления, комизм результата и тому подобное. Конечно, все эти разновидности тесно связаны друг с другом и переходят одна в другую.

Уже элементарно-комическое есть проявление определённого рода противоречий, существующих в действительности. Но это противоречия, не носящие отчётливо выраженного общественного характера. Кроме элементарно-комического в реальной действительности существует и другой его вид – социально-комическое, которое также есть проявление противоречий действительности, но уже общественных, социальных. Оно затрагивает глубинные процессы, происходящие в человеческом обществе. Социально-комическое, в отличие от элементарно-комического, устойчивое, длительное противоречие, закономерное. Оно обусловлено не внешними причинами, а природой явления, факта. Оно не так-то легко разрешается, ибо представляет собой внутреннее противоречие. Для того, чтобы оно изменилось, необходимо изменение сущности данного явления, типа.

Социально-комическое носит разный характер:

Политический (наглядно показывает, что данное явление, данный социальный тип есть нечто политически вредное. Яркий пример – «История одного города» Салтыкова-Щедрина);

Этический (обнажает также моральную (а точнее – антиморальную) сущность данного социального типа, показывает его нравственную несостоятельность. К примеру, «Мёртвые души» Гоголя, «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова);

Эстетический (свидетельствует, что перед нами явление безобразное, причём такое, которое старается выглядеть прекрасным. Например, «Ревизор» Гоголя).

Теперь нам придётся уточнить своеобразие предмета сатиры. Оказывается, мало сказать, что предметом сатиры является отрицательное. Нужно ещё добавить – такое отрицательное, которое в то же время является социально-комическим.

1. 2. Отличия юмора от сатиры.

В теории литературы давно идёт спор о том, в чём же состоит отличие сатирического произведения от юмористического? Где «кончается» юмор и начинается сатира – и наоборот?

Из написанного выше можно сделать вывод, что отличие юмористического произведения от сатирического состоит прежде всего в том, что если в первом отображается главным образом элементарно-комическое, то во втором предметом отображения становится социально-комическое, являющееся сущностью данного явления или типа. Это, конечно, не означает, что в сатирическом произведении не изображается элементарно-комическое. Но основу сатиры, то, без чего она не существует или перестаёт быть самой собой, составляется социально-комическое.

Было бы неправильно представлять дело так, будто предметом сатиры бывает только старое. Отрицательным, социально-вредным, социально-комическим может быть и новое, нарождающееся. Для доказательства этого достаточно сослаться на творческий опыт Николая Васильевича Гоголя. Среди сатирических образов «Мёртвых душ» наряду с галереей помещиков и чиновников мы встречаем Чичикова. А разве он олицетворяет нечто старое? Наоборот, он – представитель нарождающейся буржуазии, «рыцарь» частного предпринимательства.

1. 3. Сатирические образы.

Мы уже выяснили своеобразие предмета сатиры – изображение отрицательного крупным планом. Отрицательные персонажи всегда бывают здесь главными героями.

Однако само по себе изображение старого, омертвевшего, наличие отрицательных героев в произведении ещё не означает, что перед нами обязательно сатира. В чём же отличие сатирического образа от несатирического? Чем критика в сатире отличается от критики в других видах искусства. Ответ прост и краток – в комизме. Впрочем, на этот счёт существует разные мнения, поэтому обратимся к примерам. Посмотрим, как строится образ Манилова в поэме «Мёртвые души» Н. В. Гоголя.

Впервые Гоголь упоминает о Манилове уже в первой главе. На приёме у губернатора Чичиков познакомился «с весьма обходительным и учтивым помещиком Маниловым», причём не только познакомился, но и очаровал последнего.

«Помещик Манилов, ещё вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти. Он очень долго жал ему руку и просил убедительно сделать ему честь своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать вёрст от городской заставы».

Вторая глава и посвящена поездке Чичикова к Манилову. Показательно, что в самом начале её Гоголь считает необходимым воспользоваться временем, пока герои проходят через сени, переднюю и столовую, и сказать «кое-что» о хозяине дома. Гоголь с самого начала очень отчётливо выражает своё авторское отношение к герою. В сатире, в отличие от эпоса и драмы, видна субъективность изображения. Писатель-сатирик и не думает скрывать свои эмоции. Напротив, он сразу же и очень ясно высказывает отрицательную идейно-эмоциональную оценку изображаемого типа. Нетрудно заметить также, что образ этот очень определёнен: сатирик с первых же строк подчёркивает бесхарактерность Манилова, его прекраснодушие, прожектерство и так далее. Дальнейшие авторские коррективы лишь подкрепляют эту оценку.

Но может быть указанная нами особенность присуща лишь образу Манилова, а не сатирическому образу вообще? Рассмотрим другой пример – образ Молчалина из произведения М. Е. Салтыкова-Щедрина «В среде умеренности и аккуратности». Молчалин известен нам как герой комедии «Горе от ума» А. С. Грибоедова. Как помним, своими главными достоинствами Молчалин считал «умеренность и аккуратность». Щедрин переносит уже знакомого нам литературного героя в современность и показывает, кем стал этот благоразумный молодой человек и чем обернулись его «добродетели». Чацкий в своё время предрекал, что Молчалин дойдёт «до степеней известных, – ведь нынче любят бессловесных». Салтыков рисует как раз такого Молчалина – сделавшего успешную чиновничью карьеру, но и по сей день не смеющего «своё суждение иметь». Алексей Степанович – исполнительный и аккуратный работник, идеальный обыватель, ничем не выделяющийся из массы таких же, как он, обывателей. Между тем руками таких исполнительных покорных работников зачастую совершаются многие кровавые преступления. Как же относится к герою Михаил Евграфович? Вот что он пишет:

«Я видел однажды Молчалина, который, возвратившись домой с обагренными бессознательным преступлением руками, преспокойно принялся этими самыми руками разрезывать пирог с капустой.

Алексей Степанович! – воскликнул я в ужасе. – Вспомните, ведь у вас руки

Я вымыл-с, - ответил он мне совсем просто, доканчивая разрезывать пирог».

Гротеск (преувеличение). В одних случаях этот приём характеризуют как синоним искажения действительности, отступления от жизненной правда, в других – выделение существенных черт изображаемого предмета, их концентрация и обобщение.

Заострение. Это значит, что писатель доводит каждый образ и каждую деталь до максимальной остроты.

Хотелось бы подчеркнуть, что выше были приведены основные приёмы писателей-сатириков, и если заострение применяется почти всегда, для достижения истинного сатирического образа, то гротеск используется не везде, не все герои существуют с нарушением жизненных пропорций и реального облика явления. Также следует отметить, что многие сатирические образы являются нарицательными, а имена персонажей используется как характеристика: Манилов, Коробочка, Держиморда, Иудушка Головлёв, Колупаевы, Балалайкин, Победоносиков и многие другие.

Но нередко, особенно в малых сатирических жанрах – фельетоне, очерке, стихотворении – мы встречаемся с иным сатирическим образом – образом того или иного явления. Например, если заглянуть в фельетон М. Кольцова «Похвала скромности», то мы увидим обобщённый образ явления – «куда ни глянь, куда ни повернись, кого не послушай, кто бы что ни делал, - всё делают только лучшее в мире». Далее автор раскрывает эту мысль. Его заинтересовала лишь одна сторона действительности, факт самохвальства и зазнайства. Он эти факты собрал и сопоставил. И иногда в таких образах-явлениях гораздо нагляднее показаны средства сатирической типизации.

2. Особенности сатирического конфликта.

Почти в каждой статье и даже рецензии говорится о конфликте – есть ли он или его нет, и если есть, то выясняется, достаточно ли он значительный, а если нет, то напоминается писателю, что без конфликта нет подлинного искусства, что конфликт должен быть везде, в каждом поэтическом роде и виде.

Из выше написанного можно сделать вывод, что сатира как особый вид искусства вскрывает не только противоречие между старым и новым, но и другое противоречие – между внешней значительностью, «важностью», «силой» старого и его внутренней пустотой, никчёмностью, несостоятельностью. В центре сатирического романа, сатирической повести или комедии всегда лежит комический конфликт. Комическое противоречие – это противоречие внутреннее, между формой и содержанием.

Так, в «Ревизоре» раскрывается противоречие между положением чиновников и их внутренней несостоятельностью. Сквозник-Дмухановский, Земляника, Ляпкин-Тяпкин, Хлопов и другие чиновники – все они стоят во главе городского правления, все они олицетворяют собой власти. И вот оказывается, что власти-то эти, эти «градоправители» - взяточники и бездельники, которые нисколько не заботятся о населении, а грабят его, творят произвол и насилие, прикрывая их приличными словами.

2. 1. Сюжетный конфликт.

Для того, чтобы выявить комический конфликт, чтобы сделать его для читателя наглядным и ясным, писателю-сатирику нужно подумать ещё и о конфликте сюжетном.

Конечно, нельзя разрывать и противопоставлять друг другу эти конфликты. Но различать их необходимо.

Сюжетный конфликт есть форма выявления того реального комического конфликта, который сатирик подметил в действительности и вскрывает в своём произведении.

Если указанное выше своеобразие сатирического конфликта (как элемента содержания) является всеобщим и характерно для всех сатирических произведений, то о сюжетном конфликте этого сказать нельзя. Формы обнаружения комических жизненных противоречий чрезвычайно многообразны. Однако о наиболее распространённых «типах» такого конфликта, о некоторых его характерных особенностях сказать не только можно, но и нужно.

В эпосе или драме сюжетный конфликт, как правило, строится на сопоставлении или даже прямом столкновении персонажей положительных и отрицательных. Конечно, эта терминология и это деление условны. И всё же в данном случае мы рискуем прибегнуть к этому «делению», так как оно поможет уяснить одну важную особенность сюжетного конфликта в сатире.

Сатирический конфликт нередко строится на совершенно ином принципе, а именно – на столкновении отрицательных персонажей с отрицательными же. Такое построение, конечно, не случайно. Ведь назначение сатиры – вскрыть несостоятельность изображаемых типов, а несостоятельность эта как раз и может быть очень удачно продемонстрирована, когда старое сталкивается со старым, отрицательное – с отрицательным. В таком случае зачастую происходит взаимное разоблачение (или саморазоблачение) сатирических персонажей. Данный конфликт обнаруживает комическую сущность и тех и других.

Наиболее распространённым этот конфликт был в реалистической сатире XIX века. В «Ревизоре» основное столкновение происходит между Хлестаковым и городскими чиновниками во главе со Сквозник-Дмухановским; в результате разоблачаются и городские чиновники и Хлестаков. Хотя «формально» победу одерживает Хлестаков (ибо вовремя уезжает из города), фактически обе стороны терпят поражение.

Городничий. Насчёт же внутреннего распоряжения и того, что называет в письме Андрей Иванович грешками, я ничего не могу сказать. Да и странно говорить: нет человека, который за собою не имел каких-нибудь грехов. Это уже так самим богом устроено, и волтерианцы напрасно против этого говорят.

Аммос Фёдорович. Что же вы полагаете, Антон Антонович, грешками? Грешки грешками – рознь. Я говорю всем открыто, что беру взятки, но чем взятки? Борзыми щенками. Это совсем иное дело.

Разоблачение чиновников происходит в самом начале и продолжается в течение всего произведения. А вот как разоблачили Хлестакова:

Почтмейстер. Удивительное дело, господа! Чиновник, которого мы приняли за ревизора, был не ревизор.

Все. Как не ревизор?

Почтмейстер. Совсем не ревизор, - я узнал это из письма

Городничий. Что вы? что вы? из какого письма?

Почтмейстер. Да из собственного его письма. Приносят ко мне на почту письмо. Взглянул на адрес – вижу: «в Почтамтскую улицу». Я так и обомлел. «Ну, - думаю себе, - верно, нашёл беспорядки по почтовой части и уведомляет начальство». Взял да и распечатал.

Городничий. Да как же вы осмелились распечатать письмо такой уполномоченной особы?

Почтмейстер. В том-то и штука, что он не уполномоченный и не особа!

Городничий (запальчиво). Как ни сё ни то? Как вы смеете назвать его ни тем ни сем, да ещё и чёрт знает чем? Я вас под арест

Городничий (бьёт себя по лбу). Как я – нет, как я, старый дурак? Выжил, глупый баран, из ума!. Тридцать лет живу на службе; ни один купец, ни подрядчик не мог провести; мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что весь свет готовы обворовать, поддевал на уду. Трёх губернаторов обманул!. Что губернаторов! (махнул рукой) нечего и говорить про губернаторов

Вот так эмоционально и горячо реагирует Городничий на письмо Хлестакова своему другу.

Из сказанного, конечно, не следует, что сюжетный конфликт в сатире всегда только таков. Другая его разновидность – столкновение между старым и новым, между отрицательным и положительным. Этот конфликт раскрывает комическую сущность старого, отрицательного, его внутреннюю несостоятельность, его моральное ничтожество, его «глупость» в сравнении с новым, положительным. Важно подчеркнуть, что это непременно комический конфликт между отрицательным и положительным, что борьба персонажей – комическая. Сюжетный конфликт этого типа весьма распространён в сатире. Примерами таких произведений могут служить: «Баня» В. В. Маяковского, «Похождения бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека и многих других.

Думается, важно будет сказать и ещё об одной особенности сатирического конфликта.

Сюжетный конфликт зачастую не совпадает с тем, который автор собирается выявить. На примере «Ревизора» мы уже видели, что это действительно так: сюжетный конфликт в них – столкновение Хлестакова с городскими чиновниками; раскрывает же он другое противоречие – комическое противоречие между «притязаниями» героев и их истинной сущностью.

Точно так же не совпадают в сатире сюжетный и внутренний конфликты и тогда, когда сталкиваются положительные герои с отрицательными. Задача сатирика и в данном случае будет состоять в том, чтобы выявить несостоятельность старого, показать, что его притязания на значительность – смешны, то есть раскрыть комическое противоречие между тем, на что старое претендует и тем, что оно есть на самом деле.

Вот почему борьба нового со старым не изображается в сатире во всём своём объёме и во всей жизненной сложности. Вот почему она носит комический характер. Вот почему отрицательные персонажи, как правило, оказываются раскрытыми более обстоятельно и полно.

Это обстоятельство нередко смущает и самих сатириков. Между тем ничего странного и тем более «нехорошего» в нём нет. Оно закономерно для сатиры. Ведь смысл её существования состоит в создании именно отрицательных образов в познании социально-комического в жизни.

В памфлете М. Горького «Один из королей республики» всего два персонажа – миллионер и автор. Причём они вовсе не борются друг с другом, а довольно мирно беседуют. Один задаёт вопросы, другой отвечает.

Вздумай М. Горького написать произведение не сатирическое, а, так сказать, «обычное», он, возможно, тоже изобразил бы беседу, но она носила бы совершенно иной характер. Но у Горького был замысел сатирический. Ему важно было высмеять капиталистическое предпринимательство, показать бессмысленность, нелепость подобного рода деятельности. Исходя из этого, он и строит сюжетный конфликт.

Это вы миллионер? – спросил я, не веря своим глазам.

О, да! – ответил он, убеждённо кивая головой.

Я сделал вид, что верю ему, и решил сразу вывести его на чистую воду.

Сколько вы можете съесть мяса за завтраком? – поставил я ему вопрос.

Я не ем мяса! – объявил он. – Ломтик апельсина, яйцо, маленькая чашка чая – вот и всё

Его невинные глаза младенца тускло блестели передо мной, как две большие капли мутной воды, и я не видел в них ни одной искры лжи.

Хорошо! – сказал я в недоумении. – Но будьте искренни, скажите мне откровенно – сколько раз в день едите вы?

Два! – спокойно ответил он. – Завтрак и обед – это вполне достаточно для меня. На обед тарелка супу, белое мясо и что-нибудь сладкое. Фрукты. Чашка кофе. Сигара

Моё изумление росло с быстротой тыквы. Он смотрел на меня глазами святого. Я перевёл дух и сказал:

Но если это правда, - что же вы делаете с вашими деньгами?

Тогда он немного приподнял плечи, его глаза пошевелились в орбитах и он ответил:

Я делаю ими ещё деньги.

Чтобы сделать ещё деньги

Зачем? – повторил я.

Он наклонился ко мне, упираясь локтями в ручки кресла, и с оттенком некоторого любопытства спросил:

Вы – сумасшедший?

А вы? – ответил я вопросом.

Разговор этот очень показателен, ибо здесь наглядно видно своеобразие того столкновения положительного с отрицательным, которое характерно для сатиры. Роль положительного персонажа зачастую состоит не в том, чтобы обличать противника, клеймить, бичевать, а в том, чтобы поставить его в такое положение, в котором стала бы очевидной его комическая сущность.

Когда мы говорим, что комическое противоречие находится в центре внимания сатирика, то из этого отнюдь не следует, будто его занимает только оно.

Комическое противоречие – это внутренне противоречие отрицательного явления, противоречие видимости с сущностью. Но ведь отрицательное находится в конфликте с новым, прогрессивным, с интересами народа.

Данное противоречие носит характер драматический или трагический – в зависимости от того, насколько сильно отрицательное явление, насколько оно распространено и всемогуще.

В «подтексте» сатиры нередко лежит это драматическое, а порой и трагическое противоречии между новым и старым. Думается, что именно в этом своеобразии, в этой «двойственности» сатирического конфликта заключается разгадка того соединения трагического с комическим в сатире, на которое указывал в своё время ещё Белинский. Он писал, что «Мёртвые души» - есть «созерцание данной сферы жизни сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слёзы», и добавлял: «в этом и заключается трагическое значение комического произведения Гоголя»

Эти слова Белинского не случайны и относятся не только к «Мёртвым душам». В одном из писем критик развивает эту мысль: по его мнению, книги Гоголя, «доказывают, что он столько же трагик, сколько и комик что отдельно тем или другим редко бывает в отдельном произведении, но чаще слитно тем и другим».

Трагическое и комическое очень хорошо проявляются в произведениях

Истинная сущность эксплуататорского общества, кода высшие слои его живут за счёт труда народа, показана здесь с поистине классической наглядностью. Два генерала, неожиданно оказавшиеся на необитаемом острове, предстают перед читателем жалкими, беспомощными, не способными даже прокормить себя. Они бродят по острову, видят, что на деревьях много различных плодов, в речке – рыбы, а в лесу – рябчиков, зайцев и прочей живности, но добыть себе еды не могут и только поражаются тому, что «человеческая пища, в первоначальном виде, летает, плавает и на деревьях растёт». До сих пор они думали, «что булки в том самом виде родятся, как их утром к кофею подают!»

Голодные, остервенившиеся, генералы готовы буквально-таки съесть друг друга. Но тут им приходит мысль найти мужика. Уж он-то, конечно, и булок им подаст, и рябчиков наловит и рыбы. Генералы действительно находят мужика, и тот добывает им пищу, а затем строит лодку, на которой и доставляет их домой, в Петербург.

Фактически та же проблема поставлена и в сказке «Дикий помещик». Только ситуация в основу её положена прямо противоположная. Если генералы, оказавшись в бедственном положении, стремятся найти мужика, то помещик мечтает, наоборот, отделаться от мужиков. Ему представляется, что эти «бездельники» его объедают, обворовывают и вообще мешают жить. И что же? Однажды мечта помещика осуществляется: на всём пространстве его владений мужики вдруг исчезли. Все до единого! Поначалу помещик радуется это обстоятельству; однако очень скоро выясняется, что без мужика, без трудящегося человека всё кругом пришло в запустение, а сам помещик с головы до ног оброс волосами, утратил способность произносить членораздельные звуки и стал похож на дикого зверя.

Трагические мотивы содержатся во многих произведениях Щедрина, но даны они в подтексте сатиры.

Это же можно сказать и творчестве ряда других сатириков-классиков, в частности Гоголя. Ведь мотив драматического, даже трагического положения тех, кто находится под управлением Сквозник-Дмухановского, Ляпкина-Тяпкина, Земляники и им подобных, весьма отчётливо слышен в том же «Ревизоре». Вспомни хотя бы слова Земляники:

О! насчёт врачеванья мы с Христианом Ивановичем взяли свои меры: чем ближе к натуре, тем лучше Человек простой: если умрёт, то и так умрёт; если выздоровеет, то и так выздоровеет С тех пор как я принял начальство, может быть покажется даже невероятным, все как мухи выздоравливают.

Двойственность сатирического конфликта естественно влечёт за собой в таких случаях и двойственность восприятия сатирических произведений: читатель или зритель воспринимает одновременно и комическую их сторону («видный миру смех»), и трагическую («незримые, неведомые слёзы»). Нельзя отрывать одну из этих сторон от другой и противопоставлять их.

3. Особенности сюжета.

Комическое противоречие обычно находится в скрытом виде и невооружённому взгляду незаметно. Но порой создаются такие обстоятельства, возникают такие ситуации, когда противоречие это становится зримым и отрицательное «с головой» выдаёт себя, обнаруживает свой комизм. Такие обстоятельства, ситуации называют комическими. Именно комическая ситуация и лежит, как правило, в основе сюжета сатирического произведения. В этом состоит главнейшая его особенность.

В предыдущей главе говорилось о том, что весьма распространён в сатире и характерен для неё сюжетный конфликт типа – отрицательное сталкивается с отрицательным. «Зерно» подобного столкновения и составляет ситуация комическая, причём зачастую очень необычная, очень редкостная, иногда просто некий казус.

Это обстоятельство порой смущает не только читателей, но и критиков, исследователей. Можно ли строить целое произведение, особенно крупного жанра – повесть, роман, комедию, на факте «единичном», «случайном», «нетипичном». Можно ли казус, «анекдот» возводить в обобщение? А если это всё-таки допустимо, то можно ли такие сюжеты считать характерными для сатиры?

Если мы пристальнее вглядимся в сюжеты прославленных гоголевских творений, то поймём, что они как раз глубоко органичны для сатиры.

Из писем Гоголя видно, что он придавал сюжету очень большое значение. Не раз бывала у него так, что «материал» для сатирического произведения уже «созрел», но подходящего сюжета - нет, и отсутствие его стопорит дело. В такие моменты писатель настойчиво искал ту комическую ситуацию, тот «казус», «анекдот», который мог бы лечь в основу сюжета.

Так, в октябре 1835 года он обращается к Пушкину с просьбой: «Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь смешной или не смешной, но русский чисто анекдот. Рука дрожит написать тем временем комедию» И дальше: «Сделайте милость, дайте сюжет, духом будет комедия из пяти актов, и клянусь, будет смешнее чорта».

Как известно, в ответ на эту просьбу Пушкин рассказал Гоголю действительно «анекдот», который и лёг в основу сюжета бессмертного «Ревизора».

Не менее гениальной находкой для сатирика был и сюжет «Мёртвых душ», который тоже был подсказан Гоголю Пушкиным. Гоголь сразу же понял, какой это великолепный, какой ёмкий, вместительный сюжет и насколько он подходит для сатирического полотна. Покупка и продажа мёртвых душ – это случай, это анекдот, но он помогал вскрыть нелепость и комизм всего существующего устройства. Именно поэтому Гоголь с такой радостью ухватился за него.

Неисчерпаемый источник комических ситуаций – жизнь. Находясь в непрестанном движении, изменении, развитии, она то и дело рождает самые непредвиденные, самые необычные, самые исключительные ситуации, которые наглядно обнажают какое-то реальное комическое противоречие.

Именно в жизни сатирик нередко и находит те комические ситуации, те казусы и анекдоты, которые становятся каркасом его произведений. Но, конечно, сатирик не просто «фотографирует» эти ситуации. Он их творчески пересоздаёт, заостряет. Вот ту-то и проявляется громадная, активная роль воображения писателя.

Прежде всего важно иметь какую-то ёмкую ситуацию, которая и составила бы «каркас» сюжета. Блестящим выдумщиком таких сюжетов был Щедрин. Об одном из них он писал: «Сомневаюсь, чтоб сатирическое перо могло сыскать для себя сюжет более благодарный и более неистощимый, как «Русские за границей». Тут всё даёт пищу». И тут же писатель делает не большую зарисовку, заметку, где по ходу написания создаёт заостренные комические ситуации.

3. 1. «Случайности не случайны»

Разрабатывая основную ситуацию в развёрнутый сюжет, писатель стремится к тому, чтобы максимально насытить его более частными комическими ситуациями. Он и здесь ищёт казусов, смешных поворотов, сцен и так далее и тому подобное. При этом его вовсе не смущает, что иные из них выглядят случайностями. Дело в том, что элемент случайности пользуется в сатире гораздо шире, чем в иных видах и родах искусства: можно даже сказать, что он характерен для сатирического сюжета.

Хлестаков случайно задержался в уездном городке, от которого хоть три года скачи, никуда не доскачешь. Случайно его приняли за ревизора и так далее.

Но это вовсе не те случайности, которых бывает масса. В сатире случайности бывают своего рода толчком, отправным пунктом для выявления определённой жизненной закономерности. Для того чтобы острее вскрыть алогизм, нелепость этой закономерности, и используют обычно случайность, причём не повседневную, а исключительную

Хлестакова действительно случайно приняли за ревизора; но эта случайность могла произойти лишь в обществе, построенном на укоренившейся системе чинопочитания, взяточничества, подхалимства перед вышестоящим начальством и тому подобное. Бобчинский и Добчинский рассказывают городничему:

«Это, говорит, молодой человек из Петербурга, а по фамилии, говорит, Иван Александрович Хлестаков-с, а едет, говорит, в Саратовскую губернию и, говорит, престранно себя аттестует: другую уж неделю живёт, из трактира не едет, забирает всё на счёт и ни копейки не хочет платить»

«Э! – сказали мы с Петром Ивановичем. – А с какой стати сидеть ему здесь, когда дорога ему лежит в Саратовскую губернию?» Да-с. А вот он-то и есть этот чиновник.

Городничий. Кто, какой чиновник?

Бобчинский. Чиновник-та, о котором изволили получить нотицию, - ревизор.

Примечательно, что Хлестаков вовсе не собирается обманывать городничего и окружающих его чиновников. Он не мошенник. Он вовсе не выдаёт себя за ревизора. Если бы он выдавал себя за ревизора и сознательно надувал чиновников, он был бы заурядным, хотя и удачливым, мошенником, а случайность эта не приобрела бы той степени значимости, на которую её поднял Гоголь.

В сатирических сюжетах широко используются также различные неожиданности, внезапности, недоразумения и тому подобное.

Сатира призвана сорвать с героев покровы значительности, показать их истинную цену, «снизить» их. И вот для успешного решения этой задачи писатели нередко строят сюжет так, что борьба между героями завязывается и развёртывается по поводу совершенно незначительному. Это создаёт замечательные возможности для возникновения массы комических ситуаций, для развенчания «значительности» изображаемых персонажей и их действий.

Интересная разновидность сатирического сюжета – борьба-соревнование отрицательных персонажей. В таких случаях оба персонажа обычно преследуют одну и ту же цель и действие развёртывается параллельно.

Наглядный пример это разновидности сюжета – первый роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев».

Ипполит Матвеевич Воробьянинов и отец Фёдор почти одновременно узнают от умирающей тётушки о сокровище, спрятанном в столовом гарнитуре.

Ипполит, - прошептала она явственно, - сядьте около меня. Я должна рассказать вам

Ипполит Матвеевич с неудовольствием сел, вглядываясь в похудевшее усатое лицо тёщи. Он попытался улыбнуться и сказать что-нибудь ободряющее. Но улыбка получилась дикая, а ободряющих слов совсем не нашлось. Из горла Ипполита Матвеевич вырвалось лишь неловкое пиканье.

Ипполит, - повторила тёща, - помните вы наш гостиный гарнитур?

Какой? – спросил Ипполит Матвеевич с предупредительностью, возможной лишь к очень больным людям.

Тот Обитый английским ситцем

Ах, это в моём доме?

Да, в Старгороде

Помню, отлично помню Диван, дюжина стульев и круглый столик о шести ножках. Мебель была превосходная, гамбсовская. А почему вы вспомнили?

Тут Клавдия Ивановна деревянным, равнодушным голосом сказала:

В сиденье стула я зашила брильянты.

Ипполит Матвеевич покосился на старуху.

Какие брильянты? – спросил он машинально, но тут же спохватился. – Разве их не отобрали тогда, во время обыска?

Я спрятала брильянты в стул, - упрямо повторила старуха.

А вот действия отца Фёдора:

Исповедовав умирающую Клавдию Ивановну, священник церкви Флора и Лавра, отец Фёдор Востриков, вышел из дома Воробьянинова в полном ажиотаже и всю дорогу до своей квартиры прошёл, рассеянно глядя по сторонам и смущённо улыбаясь. К концу дороги рассеянность его дошла до такой степени, что он чуть было не угодил под уисполкомовский автомобиль Гос. №1. Выбравшись из фиолетового тумана, напущенного адской машиной, отец Востриков пришёл в совершенное расстройство и, несмотря на почтенный Сар и средние годы, проделал остаток пути фривольным галопом.

Очень характерен для сатиры и ещё один тип сюжета – путешествие, приключения главного героя. Такой тип сюжета – во многих замечательных произведениях сатирической литературы: «Путешествия Гулливера» Дж. Свифта, «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова, «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека и многие другие. Сюжет этот способствует занимательности, а также свободе повествования; он позволяет писателю перебрасывать действие из одного места в другое, сталкивать ведущего героя с любыми характерами и типами.

Существенная особенность сюжетосложения в сатире состоит в том, что отрицательные герои оказываются в глупом положении; причём не по авторскому произволу, а по собственной «вине». Например, Остап Бендер. Несмотря на свою хитрость, изворотливость, смекалку, он предстаёт перед нами глупым и слабым социальным типом, потому что руководствуется он ложными принципами.

Подчёркивая ещё раз, что основным «звеном» сатирического сюжета должна быть смешная ситуация, следует оговорить, что отнюдь не любая, а лишь такая, в которой проявляется реальное комическое противоречие, находящееся в поле зрения сатирика.

При поисках комической ситуации нельзя также забывать о том, что эта ситуация должна соответствовать характерам изображаемых персонажей, «вытекать» из этих характеров и выражать их. В противном случае она из средства сатирической типизации превратится в самоцель.

4. Средства сатирической типизации.

У сатиры нет каких-то специальных средств типизации, присущих Толькой ей и встречающихся в других поэтических родах. Она использует, в частности, такие художественные средства, как сюжет, портрет, язык персонажей и так далее. Она широко пользуется «общими» поэтическими тропами, то есть метафорами, эпитетами, сравнениями и многими другими.

В то же время если мы сравним эти «одинаковы» средства, то поймём, что они далеко не тождественны. В предыдущей главе мы уже убедились в этом на примере сатирического сюжета. Здесь же мы постараемся показать, в чём заключается своеобразие портрета, психологического анализа и языка персонажей в сатире.

Обратимся к сатирическому полотну и посмотрим, как описывается Собакевич в «Мёртвых душах» Гоголя:

Когда Чичиков взглянул искоса на Собакевича, он ему на этот раз показался весьма похожим на средней величины медведя. Для довершения сходства фрак на нём был совершенно медвежьего цвета, рукава длинны, панталоны длинны, ступнями ступал он и вкривь и вкось и наступал беспрестанно на чужие ноги. Цвет лица имел калёный, горячий, какой бывает на медном пятаке. Известно, что есть много на свете таких лиц над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со всего плеча: хватила топором раз – вышел нос, хватила в другой – вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «живёт!». Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и, в силу такого неповорота, редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь. Чичиков ещё раз взглянул на него искоса, когда проходили они столовую: медведь! совершенный медведь!

Тут и речи не может быть о неопределённости, противоречивости, объективности. Здесь всё чётко и ясно с первых же слов. Сатирический портрет, как видим, существенно отличается от эпического не только своей определённостью, ясностью оценок, большей соотнесённостью тех или иных подробностей внешности, манеры держаться – с сущностью изображаемых персонажей, но и – прежде всего – ярко выраженным комизмом: он насыщен смешными деталями, сравнениями и так далее.

4. 1. Мал золотник, да дорог.

Смех – это живая, эмоциональная реакция человека на что-то конкретное, а потому роль деталей в сатире особенно велика. «Нельзя вызвать смех при помощи общих положений, - писал Стендаль, - чтобы быть смешным, чтобы вызвать смех, нужны детали».

Не следует думать, что «комические» детали – это обязательно нечто особенное, смешное «само по себе». Вовсе нет. В сущности, почти каждый предмет, каждая вещь, почти любое выражение лица или движение, короче говоря, любая деталь может стать комической, будучи «применена» в соответствующей ситуации, в определённо соотнесённости с характерами и другими деталями. Скажем, футляр от треуголки. Сам по себе он нисколько не смешон. Но в «Ревизоре» Гоголя городничий, торопясь в трактир, где остановился «ревизор», впопыхах вместо треуголки надевает на голову футляр, и эта деталь вызывает смех.

Разумеется, сатирика интересуют прежде всего существенные комические детали, детали социально значимые. Однако это не значит, что все комические детали в сатирическом произведении обязательно имеют глубочайший идейный смысл, выявляют сущность отрицательного персонажа и так далее. Многие из них лишь способствуют созданию и поддержанию комической атмосферы.

4. 2. Отнюдь не чуждый психологизм.

В литературоведении, критике довольно часто можно встретить утверждение, будто сатире чужд психологизм. Суть бывает одна и та же: сатира – искусство «грубое», проникновение в «глубины» психологии ей не под силу.

Многочисленные реальные факты неопровержимо доказывают, что это не так. Глубокое проникновение в психологию и выявление её – одно из важных средств создания полнокровного сатирического образа.

Правда, психологический анализ в сатире – не тождественен психологическому анализу в лирике или эпосе, он имеет свои особенности. Внимание сатирика привлекает прежде всего не индивидуальная психология, а общественная. В этом легко убедиться, если вспомнить хоть бы маленькие шедевры Чехова, как «Толстый и тонкий», «Смерть чиновника», «Хамелеон». Это предельно краткие рассказы основаны на показе психологии изображаемых персонажей.

На вокзале Николаевской железной дороги встречаются двое – толстый и тонкий. Оказывается, приятели, друзья детства. Начинается непринуждённый обмен репликами: «Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!». – «Милый мой!. Вот не ожидал! Вот сюрприз!» Реплики перерастают в живую приятельскую болтовню. Всё идёт очень мило, пока не выясняется, что чин толстого намного выше чина тонкого.

И тут сразу вступают в силу законы общественной психологии: облик тонкого мгновенно меняется.

Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз посыпались искры. Сам он съёжился, сгорбился, сузился Его чемоданы, узлы и картонки съёжились, поморщились

Я, ваше превосходительство Очень приятно-с! Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с!

Индивидуальная психология богата, сложна, изменчива. Она обусловливается не только характером, но и самыми различными обстоятельствами и поэтому очень текуча. Общественная психология более устойчива. Порой же она представляет собой нечто закостеневшее. Закостеневшее – не значит плоское, автоматическое. Психология эта очень подвижна, гибка, изворотлива. В сатирических произведениях внимание автора устремлено на вскрытие комизма весьма устойчивых закономерностей социальной психологии, порождаемых и поддерживаемых существующими общественно-политическими порядками. При этом сатирик может использовать в своих целях и приёмы, аналогичные приёмам психологического романа, но функция их будет несколько иной: не только показать пустоту, никчёмность, ограниченность внутреннего мира героев, но и высмеять их. И всё же в сатире сравнительно редко используется психологический анализ в буквальном смысле этого слова, то есть детальное описание внутренних движений психики героя. Гораздо чаще показываются проявления этой психики вовне: рисуются те поступки людей, воспроизводятся те их разговоры, реплики, в которых психология данных лиц раскрывается с наибольшей отчётливость. Именно в глубоком знании психологии тех или иных социальных групп, слоёв, типов основывается исходная ситуация сатирического произведения и его дальнейшее сюжетное развитие. Разве мог бы Гоголь создать «Ревизор», если бы не понимал так глубоко тончайшие струны психологии сквозник-дмухановских, хлестаковых, ляпкиных-тяпкиных и им подобных? Каждая реплика героев, каждый их поступок органически вытекает из психологических движений и предпосылок и выражает характерные черты психологии чиновничества.

4. 3. «Язык мой – враг мой».

Одно из эффективнейших средств типизации в сатире – речь персонажей.

Начнём с примера, ставшего хрестоматийным. Чичиков приезжает к Манилову. Гость и хозяева ведут милую, изысканно вежливую беседу.

Как вам показался наш город? – промолвила Манилова. – Приятно ли провели там время?

Очень хороший город, прекрасный город, - отвечал Чичиков, - и время провёл очень приятно: общество самое обходительное.

А как вы нашли нашего губернатора? – сказала Манилова.

Не правда ли, что препочтеннейший и прелюбезнейший человек? – прибавил Манилов.

Совершенная правда, - сказал Чичиков: - препочтеннейший человек. И как он вошёл в свою должность, как понимает её! Нужно желать побольше таких людей

А вице-губернатор, не правда ли, какой милый человек? – сказал Манилов, опять несколько прищурив глаза.

Очень, очень достойный человек, - отвечал Чичиков.

Ну, позвольте, а как вам показался полицеймейстер? Не правда ли, что очень приятный человек?

Чрезвычайно приятный, и какой умный, какой начитанный человек! Мы у него проиграли в вист вместе с прокурором и председателем палаты до самых поздних петухов! Очень, очень достойный человек!.

За сим не пропустили председателя палаты, почтмейстера и таким образом перебрали почти всех чиновников города, которые все оказались самыми достойными людьми.

Прекраснодушие, способность очаровываться вся и всем, сентиментальность, умилительное сюсюканье, претензия на «светскость» и изысканность – эти черты наглядно проявляются в репликах Манилова и его вопросах.

Ответы же Чичикова, выдержанные в том же умилительно-панегирическом тоне, свидетельствуют о его изворотливости и умении приспособиться к собеседнику, вскрывают одну из самых главных черт его характера.

Но разговор между Чичиковым и Маниловым на это не кончается. Вот они остаются вдвоём и Чичиков приступает к беседе, являющейся целью его визита.

Как давно вы изволили подавать ревизскую сказку?

Да уж давно; а лучше сказать, не припомню.

Как с того времени много у вас умерло крестьян?

А не могу знать, об это, я полагаю, нужно спросить приказчика.

Является приказчик и мы становимся свидетелями уже не диалога, а своеобразного трио, в котором Манилов играет роль самую незавидную. Главную партию, как и прежде, ведёт Чичиков.

Послушай, любезный! Сколько у нас умерло крестьян с тех пор, как подавали ревизию?

Да как, сколько? Многие умирали с тех пор, - сказал приказчик, и при этом икнул, заслонив рот слегка рукою наподобие щитка.

Да, признаюсь, я сам так думал, - подхватил Манилов, - именно очень многие умирали! – Тут он оборотился к Чичикову и прибавил ещё: - Точно, очень многие.

А как, например, числом? – спросил Чичиков.

Да, сколько числом? – подхватил Манилов.

Да как сказать числом? Ведь неизвестно, сколько умирало, их никто не считал.

Да, именно, - сказал Манилов, обратясь к Чичикову, - я тоже предполагал, большая смертность; совсем неизвестно, сколько умерло.

Ты, пожалуйста, их перечти, - сказал Чичиков, - и сделай подробный реестрик всех поимённо.

Да, всех поимённо, - сказал Манилов.

Если предыдущий краткий разговор раскрыл некоторые существенные черты характера Манилова, то эта беседа выявляет его суть: полнейшую оторванность от реальности. Манилов совершенно не знает истинного положения дел в его хозяйстве. И хотя он стремится сделать вид «знающего» человека, комизм его претензий сразу же становится очевидным – его реплики совершенно пусты и бессодержательны.

Речь персонажей в сатире направлена на комическое заострение образов. Она, как правило, состоит из таких фраз и выражений, которые сразу же отчётливо раскрывают определённые стороны характера, прямо сопоставлены с сущностью изображаемых типов.

Это станет особенно наглядно видно, если привести ещё один разговор Чичикова – на сей раз с Собакевичем.

Речь идёт, как и в приведённом выше разговоре с Маниловым, - о городских чиновниках. И именно эта «повторяемость» темы позволяет оттенить противоположность характера Собакевича и Манилова, выражающуюся в противоположности их речи.

Мы об вас вспоминали у председателя палаты, у Ивана Григорьевича, - сказал, наконец, Чичиков, видя, что никто не располагается начинать разговора, - в прошедший четверг. Очень приятно провели там время.

Да, я не был тогда у председателя, - отвечал Собакевич.

А прекрасный человек!

Кто такой? – сказал Собакевич, глядя на угол печи.

Председатель.

Ну, может быть, это вам так показалось: он только что масон, а такой дурак, какого свет не производил.

Чичиков немного озадачился таким отчасти резким определением, но потом, поправившись, продолжал:

Конечно, всякий человек не без слабостей, но зато губернатор какой превосходный человек!

Губернатор превосходный человек?

Да, не правда ли?

Первый разбойник в мире!

Язык Собакевича, как и Манилова, прямо соотнесён с его характером и очень резко, откровенно выражает этот характер. Он очень суров, даже груб и прямолинеен. Реплики Собакевича, его оценки городских чиновников – всё это продолжает и развивает то, что было сказано о Собакевиче автором. Прямая речь героя раскрывает изнутри те его качества, о которых до сих пор сообщалось иными средствами: путём портрета, авторской характеристики и так далее.

Гоголь очень умело обнажает комические противоречия в речи персонажей, и вот оказывается, что собственная речь для этих персонажей не менее убийственна, чем авторские характеристики. Тут уж воистину можно сказать, что язык их – враг их. Каждая их фраза, каждая реплика, каждый вопрос блестяще вскрывают их ничтожную и смешную сущность.

Комическая выразительность речи персонажей достигается самыми различными способами. Сатирики широко используют алогизм, диалог-непонимание, словесную путаницу и тому подобное.

Многие слова в языке имеют два и больше значений. Сатирики используют и эту особенность для достижения комизма: их герои употребляют одно и то же слова в различных значениях. На подобном приёме держится, например, начало второго действия «Бани» - разговор Оптимистенко с просителями.

Проситель. Я вас прошу, товарищ секретарь, увяжите, пожалуйста, увяжите!

Оптимистенко. Это можно. Увязать и согласовать – это можно. Каждый вопрос можно увязать и согласовать. У вас есть отношение?

Проситель. Есть отношение такое отношение, что прямо проходу не даёт. Материт и дерётся, дерётся и материт.

Оптимистенко. Это кто же, вопрос вам проходу не даёт?

Проситель. Да не вопрос, а Пашка Тигролапов.

Оптимистенко. Виноват, гражданин, как же это можно Пашку увязать?

Проситель. Это верно, одному его никак не можно увязать. Но вдвоём-втроём, ежели вы прикажете, так его и свяжут и увяжут. Я вас прошу товарищ, увяжите вы этого хулигана. Вся квартира от его стонет

Удачно найденная, выразительная комическая деталь речи нередко становится не только главным, но, по существу, и единственным (притом вполне достаточным) средством создания сатирического образа.

5. Право на преувеличение, фантастику, условность.

Сатирическая типизация может осуществляться различными путями. Один из них – заострение образа в форме жизненного правдоподобия. Однако сатирическое заострение нередко осуществляется и в иной форме – в форме преувеличения, фантастики, условности

Но прежде чем говорить об этих формах типизации, следует отметить, что за преувеличение читатели порой принимают самое обыкновенное сатирическое заострение.

В «Бане» Маяковского машинистка Ундертон осмеливается сказать Победоносикову о нелепости в его статье:

Простите, товарищ Победоносиков. Вы там про трамвай писали, а здесь почему-то Льва Толстого в трамвай на ходу впустили. Насколько можно понимать, тут какое-то нарушение литературно-трамвайных правил.

Победоносиков вскипает:

Что? Какой трамвай? Да, да С этими постоянными приветствиями и речами Попрошу без замечаний в рабочее время! Для самокритики нам отведена стенная газета.

Последние слова порой воспринимаются читателями как преувеличение: ну какой, дескать, бюрократ будет выражаться так откровенно.

В «Истории одного города» Щедрина есть глава под названием «Органчик». В ней рассказывается о том, как в город Глупов прибыл новый градоначальник Дементий Варламович Брудастый; как устроил он приём, безмолвно обошёл ряды собравшихся чиновников, сверкнул глазами и произнёс: «не потерплю!»; как затем, запершись в своём кабинете, не ел, не пил и всё что-то скрёб пером, по временам выбегал в зал, кидал письмоводителю кипу исписанных листков, произносил: «не потерплю!» и вновь скрывался в кабинете.

Неслыханная деятельность вдруг закипела во всех концах города; частные пристава поскакали; будочники позабыли, что значит путём поесть, и с тех пор приобрели пагубную привычку хватать куски налету. Хватают и ловят, секут и порют, описывают и продают А градоначальник всё сидит и выскребает всё новые и новые понуждения

И остался бы Брудастый на многие годы пастырем вертограда сего, и радовал бы сердца начальников своею распорядительностью, и не ощутили бы обыватели в своём существовании ничего необычайного, если бы не обстоятельство совершенно случайное (простая оплошность) не прекратило его деятельности в самом разгаре.

В прошлом году, зимой, - не помню, какого числа и месяца, - был разбужен в ночи, отправился я, в сопровождении полицейского десятского, к градоначальнику Дементию Варламовичу, и, пришед, застал его сидящим и головою то в ту, то в другую сторону мерно помавающим. Обеспамятев от страха и притом будучи отягощён спиртными напитками, стоял я безмолвен у порога, как вдруг господин градоначальник поманили меня рукою к себе и подали мне бумажку. На бумажке я прочитал: «не удивляйся, но попорченное исправь». После того господин градоначальник сняли с себя собственную голову и подали её мне. Рассмотрев ближе лежащий передо мной ящик, я нашёл, что он заключает в одном углу музыкальные пьесы. Пьес этих было две: «раззорю!» и «не потерплю!». Но так как в дороге голова несколько отсырела, то на валике некоторые колки расшатались, а другие и совсем повыпали. От этого самого господин градоначальник не могли говорить внятно, или же говорили с пропуском букв и слогов Как ни старался я выпавшие колки утвердить, но столь мало успел в своём предприятии, что при малейшей неосторожности или простуде колки вновь вываливались и в последнее время господин градоначальник могли произнести только: п-плю!

На этот раз перед нами совершенно явное преувеличение: людей с органчиком в голове пока что (к счастью!) не бывает. Впрочем После того как была обнаружена пустая градоначальникова голова, вызвали смотрителя народного училища и предложили ему вопрос: бывали ли в истории примеры, чтобы люди распоряжались, вели войны и заключали трактаты, имея на плечах порожний сосуд?

Смотритель подумал с минуту и отвечал, что в истории многое покрыто мраком; но что был, однако ж, некто Карл Простодушный, который имел на плечах хотя и не порожний, но всё равно как бы порожний сосуд, а войны вёл и трактаты заключал.

Уже в этих словах смотрителя содержится некоторое обоснование приёма, использованного Щедриным. Если существовали и существуют люди, на плечах у которых как бы порожний сосуд, то почему бы не пойти несколько дальше и не изобразить правителя, у которого вместо головы действительно порожний сосуд?

Литературные и политические противники Щедрина, ссылаясь на то, что «жизни так не бывает», обвиняли писателя в искажении действительности. Отвечая рецензенту, возмутившемуся «органчиком», сатирик подчёркивал реалистическую природу своего преувеличения. «Но зачем же понимать так буквально? Ведь не в том дело, что у Брудастого в голове оказался органчик, наигрывавший романсы: «не потерплю!» и «раззорю!», а в том, что есть люди, которых всё существование исчерпывается этими двумя романсами».

5. 1. Правда и правдоподобие – не одно и то же.

К сожалению, многие смешивают такие понятия, как «правда» и «правдоподобие». Очень часто их отождествляют. Между тем делать этого ни в коем случае нельзя.

Правдоподобие – внешняя схожесть вещей, соответствие форм изображения реальным жизненным формам.

Правда – выявление сущности вещей, соответствие смысла изображения реальному жизненному смыслу.

Этих вроде бы простых вещей не понимают иные читатели, да и рецензенты. Преувеличение как литературную форму они принимают за «преувеличении» содержания и на этом основании упрекают сатириков в неправдивости, в искажении действительности.

В «Помпадурах и помпадуршах» Щедрин, как бы предвидя подобные упрёки, счёл необходимым сделать специальное «теоретическое» отступление и разъяснить некоторые свои творческие принципы. «Я знаю, - отмечал он, - прочитав мой рассказ, читатель, упрекнёт меня в преувеличении Очевидно, что читатель ставит на первый план форму рассказа, а не сущность его, что он называет преувеличением то, что в сущности есть только иносказание, что, наконец, гоняясь за действительностью обыденною, осязаемою, он теряет из вида другую, столь же реальную действительность, которая, хоть и редко выбивается наружу, но имеет не меньше прав на признание, как и самая грубая, бьющая в глаза конкретность».

5. 2. Сатирическое преувеличение.

Когда речь заходит о сатирическом преувеличении, то обычно пользуются такими терминами, как гипербола, гротеск, фантастика. Но вот беда – все эти слова зачастую употребляются в одном смысле – как синоним преувеличения, хотя это совершенно различные понятия.

Гипербола (от греческого «hyperbolē» - переход, перевес, преувеличение) – это преувеличение каких-либо реальных признаков предмета. Встречается гипербола в различных жанрах и родах литературы; однако именно в сатире она получила наибольшее распространение.

Гротеск (от французского «grotesque» - смешной, забавный, из ряда вон выходящий) – преувеличение черт внешности, свойств характера, поступков с целью обнаружения их комизма и нелепости, выражающееся в таком сочетании, которое в реальной действительности не встречается. То есть гротеск – это искусственное построение, искусственное совмещение в одном предмете, явлении, событии качеств, на самом деле несовместимых.

Когда Хлестаков говорит: - «Видят, нечего делать – ко мне. И в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров!» - то это гипербола, так как здесь преувеличенно число курьеров, которые вообще-то существуют на свете.

Если теперь вернуться к истории с «органчиком», то ясно, что это также типичный гротеск.

Прибегая к гиперболе, сатирик не выходит за пределы определённого ряда действительности, за пределы той жизненной плоскости, к которой изображаемое явление принадлежит. Иначе говоря, гиперболизация образов – это лишь частичное нарушение правдоподобия, это отступление от правдоподобия количественного – в рамках правдоподобия качественного.

В «Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил» есть эпизод, когда голодные генералы готовы съесть друг друга.

Полетели клочья, раздался визг и оханье; генерал, который был учителем каллиграфии, откусил у своего товарища орден и немедленно проглотил.

В первоначальной редакции он откусывал «палец», затем вместо пальца появился «конец уха». Во всех трёх вариантах Щедрин прибегает к преувеличению, - и в этом смысле они схожи. Но характер преувеличения в окончательном варианте принципиально иной, чем в двух первых. Это гротеск.

Преувеличение как форма типизации может быть использовано во всех сатирических жанрах. В этом смысле оно всеобще и универсально. В то же время есть жанры, которые основаны на этом принципе. К примеру, жанр пародии.

В тесной связи с гротеском находится и ещё одно средство сатирической типизации – фантастика. Чтобы лучше, нагляднее выявить комическую сущность обличаемого явления, сатирик придумывает такую ситуацию, которой в реальной жизни быть не может, ситуацию фантастическую. Поместив героя в эту выдуманную ситуацию, автор заставляет его действовать в соответствии со своим образом мышления и характером, своими привычками и навыками. Тем самым с наибольшей остротой раскрываются реальные, истинные качества изображаемого социального типа.

К фантастике как средству сатирической типизации прибегают многие писатели и прошлого и настоящего. Примером может служить повесть «Нос» Н. В. Гоголя.

Марта 25 числа случилось в Петербурге необыкновенно странное происшествие.

Разрезавши хлеб на две половины, он [Иван Яковлевич] поглядел в середину и, к удивлению своему, увидел что-то белевшееся. Иван Яковлевич ковырнул осторожно ножом и пощупал пальцем. «Плотное! - сказал он сам про себя, - что бы это такое было?».

Он засунул пальцы и вытащил – нос!. Иван Яковлевич и руки опустил; стал протирать глаза и щупать: нос, точно нос! ещё, казалось, как будто чей-то знакомый. Ужас изобразился в лице Ивана Яковлевича. Но Иван Яковлевич был ни жив ни мёртв. Он узнал, что этот нос был не чей другой, как коллежского асессора Ковалёва, которого он брил каждую среду и воскресенье.

Гоголя возмущали порядки, основанные на чинопочитании и угодничестве перед вышестоящими, и он прибегнул к ситуации совершенно фантастической, ибо именно она помогла со всей наглядностью продемонстрировать комизм и нелепость подобных порядков. Чиновник, дрожащий перед собственным носом, оказавшимся в ранге статского советника, - что может быть смешнее? Разве можно после этого принимать Ковалёва «всерьёз», хотя он и пытается восстановить пошатнувшуюся репутацию? Разве можно не усомниться в правомерности чиновной иерархии, если столь высокий чин носит нос?

В сатирических произведениях фантастика – не уход от настоящего, а форма критики этого настоящего, этой реальности.

Фантастика в сатире зачастую смыкается с различными формами и приёмами условности. Порой даже трудно точно установить, что за деталь перед тобой – фантастическая или условная? Условные формы, как известно, довольно широко распространены в искусстве. В сатире они занимают немалое место; есть писатели, предпочитающие их всем остальным. Условные формы бывают очень ёмкими. Они «вмещают» очень широкие социальные обобщения. Иногда эти формы употребляются не только для наибольшего заострения образов, но и в целях иносказательных. Эзопов язык, сатирическое иносказание без этих форм были бы невозможны.

Ни в коем случае нельзя сводить сатиру к какому-либо одному средству типизации – правдоподобию или преувеличению. Для сатиры характерны оба пути сатирической типизации, и лишать её какого-либо одного из них – значит обеднять жанр.

6. Сатирические стили.

Разговор об основных чертах художественного своеобразия сатиры будет неполным, если не сказать о её стиле.

В чём же состоят особенности сатирических стилей? Какие существуют сатирические стили? Да и что это такое вообще – стиль литературного произведения?

Труднее всего ответить на последний вопрос. Мы вкратце изложим то понимание стиля, которое считаем наиболее верным.

Творческая работа писателя складывается из наблюдения, отбора фактов, их обобщения, то есть типизации. Типизация – это способ изображения жизни, способ обобщения и индивидуализации образа. Стиль – это его словесное воплощение. Определяется он как объектом изображения, так и идейно-эмоциональным отношением к изображаемому субъекта творчества, писателя. Немалую роль в стилеобразовании играет также своеобразие замысла, художественной задачи, поставленной перед собой автором. В основе же стиля лежит та или иная интонация живой речи.

Рассказывая о том, как рождается стиль, Вениамин Каверин писал: «Говоря о «превращениях плана», я не упомянул о том, что запись будущего содержания некоторых глав часто не ограничивается сухим перечнем действий и разговоров персонажей. Часто тут же пишется первоначальная наметка того, что происходит, и набросок того, о чём говорят.

Именно из этих полуслучайных «примечаний к плану» берёт свой начало стиль.

Мне было бы очень трудно объяснить, как это происходит. Вероятно, если бы я судил о чужом способе, я бы попытался объяснить это так: стремление передать живую речь известным образом организует работу над стилем.

Речевая интонация (живая речь) заменяется в прозе целым рядом характерных особенностей стиля, определяющих и стилевую позицию автора и индивидуальную речь персонажей.

Конечно, рассказ В. Каверина отражает прежде всего его личный творческий опыт. Но в нём содержатся и замечания, вскрывающие общие закономерности творческого процесса. Именно речевая интонация организует работу над стилем. Это относится и к стилю сатирического произведения.

В природе существует величайшее множество человеческих интонаций. Поразительно разнообразны и интонации великих писателей-сатириков. У каждого по-настоящему большого, своеобразного художника и своя интонация, свой стиль. И тем не менее среди всего этого многообразия можно выделить несколько основных типов интонаций, которые определяют особенности различных сатирических стилей. Формы эти: юмор, ирония, остроумие, сарказм.

Юмор – это такое сопоставление вещей, деталей, предметов, при котором обнаруживается комизм изображаемого. Приведём пример. Чичиков попадает на бал к губернатору, автор описывает присутствующих:

Мужчины здесь, как и везде были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались вокруг дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зелёного стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер «чёрт меня побери», как говорят французы, - волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закруглённые и крепкие. Это были почётные чиновники в городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие. \тоненькие служат больше по особенным поручениям, или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадёжно. \толстые же никогда не занимают косвенных мест, а все прямые, и уж если сядут где, то сядут надёжно и крепко, так что скорее место затрещит и угнётся под ними, а уж они не слетят.

В приведённом отрывке комизм возникает из-за того, что мужчины разделяются на «два рода» и сопоставляются не по уму, не по образованности, а по комплекции, овалам лиц и отношению к дамам. Комизм этот усиливается, когда выясняется, что именно комплекция является залогом «надёжности» или «ненадёжности» самого существования людей, определяет их место в жизни.

Юмористическая интонация – интонация спокойная. Автор не мечет в адрес изображаемого явления острот и вроде бы вообще не выражает никаких чувств: перед нами объективное, «эпическое» повествование, «беспристрастно» излагающее факты. Но факты, детали подобраны так, повёрнуты таким «боком», что присущий им комизм выявляется «сам собой», безо всякого усилия со стороны повествователя. Достигается это кроме соответствующего сопоставления фактов подбором эпитет, метафор, сравнений и других художественно-изобразительных средств (существование тоненьких «слишком легко, воздушно», толстые же «никогда не занимают косвенных мест, а все прямые»). Образная ткань строится на авторской интонации.

6. 2. Ирония.

Иной формой сатирического осмеяния, отличной от юмора, является ирония – изложение позитивное, восторженное по форме и издевательское по существу; неумеренное восхваление того, что на самом деле заслуживает порицания и порицается.

Перед нами «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

Славная бекеша у Ивана Ивановича! отличнейшая! А какие смушки! Фу ты пропасть, какие смушки! сизые с морозом! Я ставлю бог знает что, если у кого-либо найдутся такие! Взгляните, ради бога, на них, - особенно если он станет с кем-нибудь говорить, - взгляните с боку: что это за объедение! Описать нельзя: бархат! серебро! огонь! Господи боже мой! Николай чудотворец, угодник божий! отчего же у меня нет такой бекеши!.

Прекрасный человек Иван Иванович! Какой у него дом в Миргороде! Вокруг него со всех сторон навес на дубовых столбах, под навесом везде скамейки. Иван Иванович, когда сделается слишком жарко, скинет с себя и бекешу, и исподнее, сам останется в одной рубашке и отдыхает под навесом и глядит, что делается во дворе и на улице. Какие у него яблони и груши под самыми окнами! Отворите только окно – так ветви и врываются в комнату. Это всё перед домом; а посмотрели бы, что у него в саду! Чего там нет! Сливы, вишни, черешни, огородина всякая, подсолнечники, огурцы, дыни, стручья, даже гумно и кузница.

Прекрасный человек Иван Иванович!.

Как видим, об Иване Ивановиче автор отзывается в выражениях в высшей степени восторженных. Но никто не принимает эти выражения за чистую монету, потому что перед нами восхваление ироническое В чём же выражается ирония? Как её отличить от настоящего восхваления? В художественном произведении ироническая интонация выражается в строении фраз, в определённом «нагнетании» похвал, в противоречии между непомерными восторгами и реальным основанием, из которого выходят эти восторги. Иван Иванович неоднократно называется «прекрасным человеком»! На каком основании? Почему? Во-первых, потому, что у него отличная бекеша. Во-вторых, потому, что у него хороший дом и сад. Читатель хорошо понимает, что эти основания явно недостаточны для подлинного восхваления человека; он чувствует иронию автора, сознаёт её. Но каким образом происходит разоблачение героя, ведь в приведённом отрывке нет ни одного критического слова в его адрес? Действенность, эффективность иронии и состоит как раз в том, что герой неимоверно восхваляется за то, что не является действительным достоинством. Тем самым подчёркивается, что подлинных достоинств у изображаемого персонажа нет.

Ирония – чрезвычайно распространённая форма осмеяния. Она становится поистине незаменимой в условиях тоталитарных режимов, запрещающих критику существующих порядков. Придраться к сатирику, пользующемуся иронией, очень трудно, ибо формально он ничего не критикует, а напротив, восхваляет.

6. 3. Остроумие.

Весьма распространённой формой сатирического осмеяния является также остроумие.

Остроумие – это суждение автора, рассказчика, героя о том или ином явлении, факте и тому подобное, это какое-то неожиданное сопоставление, обнажающее комический смысл того, о чём идёт речь. Это всегда активность ума «творящего». Это и расчёт на активность ума воспринимающего. Остроту надо уметь понять, ибо смысл её зачастую не лежит на поверхности. Было бы неправильно как-то разрывать или противопоставлять юмор и остроумие, ведь природа их в конечном счёте едина. Но в то же время различать их всё же следует. Понять различие между ними поможет следующая мысль Марка Твена: «Остроумие и юмор – если существует между ними разница, то только во времени: это – молния и электрический свет. Оба явно из одного материала, но остроумие – это яркая, мгновенная и не безопасная вспышка, юмор же шалит и наслаждается сюжетными выкрутасами». То есть остроумие, острота – это всегда мгновенное (очень короткое, лаконичное, зачастую афористическое), неожиданное, сразу поражающее цель сопоставление; это высказывание, схватывающее суть комического противоречия. Произведение, написанное в остроумной манере, состоит как бы из «двух» тканей: обычная словесно-изобразительная ткань разрывается, перемежается мгновенными вспышками остроумия. Ярким примером таких произведений служат творения Козьмы Пруткова.

Пия душистый сок цветочка,

Пчела даёт нам мёд взамен;

Хотя твой лоб – пустая бочка,

Но всё же ты не Диоген.

(Эпиграмма № III)

6. 4. Сарказм.

Наконец, следует сказать и ещё об одной форме сатирического осмеяния – сарказме. Сарказмом называют крайнюю степень иронии или остроумия, когда к смеху примешиваются горечь, злость, яд. Такое осмеяние несёт в себе гнев, ненависть и представляет собой эмоцию необычайно сильной концентрации. Сарказм обычно возникает в том случае, когда речь идёт о явлении не только комичном, но и очень вредном. Сатирик уже нисколько не сдерживает охвативших его чувств, он обрушивает их мощь на то, что составляет объект обличения, он стремится поразить противника энергичным, массированным ударом. Многие (если не сказать все) произведения М. Е. Салтыкова-Щедрина наполнены сарказмом.

6. 5. Необходимость тонко чувствовать язык.

Разумеется, стиль того или иного писателя-сатирика и даже того или иного сатирического произведения вовсе не сводится к какой-то одной из этих форм осмеяния. Как живая речь, он богат различными оттенками и интонациями. Тут не может быть никаких ограничений, никаких установленных пропорций.

В записной книжке Ильи Ильфа можно найти такой набросок: «В защиту пешехода. Пешеходов надо любить. Журнал «Пешеход». Далее следуют различные вариации на данную тему. Наконец, всё эти заметки становятся основой для начала нового романа: «Золотой телёнок». А фраза, которую мы привели как пример, становится первой фразой романа.

Интонация лежит в основе стиля, определяет его. Но она существует не сама по себе, а я языке. Она проявляется в построении фраз, в характере отбора слов и их сочетании, в ритме повествования и так далее и тому подобное. Короче говоря, стиль произведения формируется посредством различных языковых средств.

Отсюда следует вывод: каждому писателю необходимо хорошо знать и понимать язык. Что же касается писателя-сатирика, то у него кроме этой «общей» обязанности есть и ещё одна: он должен тонко чувствовать язык не только с точки зрения лексической, синтаксической и тому подобное, но и с точки зрения его комических возможностей.

Слова сами по себе редко бывают смешными. Фраза – это сочетание слов. Она открывает гораздо большие возможности для вскрытия комических противоречий. В сатирическом произведении фраза должна быть смешной. То или иное отрицательное явление порой можно разоблачить, осмеять одной фразой. Сатирики не стесняются публиковать специальные подборки подобных находок. Наиболее удачные из таких находок становятся сатирическими афоризмами, начинают самостоятельную жизнь. Как правило, сатирик тщательно собирает различные языковые заготовки для будущих произведения.

Когда-то А. П. Чехов справедливо заметил: «Знаете прежде всего о начинающем писателе можно судить по языку. Если у автора нет «слога», он никогда не будет писателем. Если же есть слог, свой язык, он как писатель не безнадёжен. Тогда можно рассуждать о других сторонах его писаний». Сказанное Чеховым относится и к сатирикам. Именно по стилю (в чеховской терминологии – «слогу») мы можем прежде всего определить, действительно ли перед нами сатира или жалкая подделка под неё.

III. «Чтоб сатира была действительною сатирой»

Смех – оружие чрезвычайно острое и мощное. Именно поэтому обращаться с ним нужно очень вдумчиво и умело. Сатирик, как никакой другой писатель, должен обладать ясным, точным видением и пониманием действительности.

В нашей работе мы проанализировали многие сатирические произведения – в основном это «Мёртвые души» и «Ревизор» Н. В. Гоголя, некоторые произведения М. Е. Салтыкова-Щедрина («История одного города», сказки), «Двенадцать стульев» Ильи Ильфа и Евгения Петрова, «Баня» В. В. Маяковского.

Тема исследования показалась нам очень интересной, впоследствии наш интерес лишь усилился, мы намерены продолжить изучение данной темы.

Какие мы можем сделать выводы?

Во-первых, писатель-сатирик должен хорошо понимать и чувствовать язык с разных сторон, в том числе и с комической.

Во-вторых, мы узнали, какие средства используют сатирики для достижения поставленной задачи.

В-третьих, мы считаем, что многие сатирические произведения актуальны и в наше время. Как и в нашей предыдущей работе («Крылатые слова и выражения в литературных произведениях»), можем сказать, что общество мало изменилось со времён Гоголя, Салтыкова-Щедрина и других писателей. А раз актуален предмет нашего исследования, значит, и тема актуальна.

В-четвёртых, мы выяснили, в чём состоит особенность сатирического конфликта, образов произведения данного жанра, какие существуют сатирические стили и в чём состоят их особенности.

Мы думаем, что в нашей работе мы справились с поставленным задачами, а также показали огромную роль сатирических произведений в нашей жизни, о которой мы подчас и не задумываемся.

Сатира (от греч. satura - разное, смесь) - художественные произведения различных родов и видов (роман, повесть, рассказ, пьеса, стихотворение), в которых гневно осуждаются и резко осмеиваются порочные явления общественной и личной жизни.

«Под сатирой следует разуметь не невинное зубоскальство весёленьких остроумцев, а гром негодования, грозу духа, оскорблённого позором общества...» (В. Г. Белинский).

В сатирическом изображении писатель правдиво показывает отрицательные стороны жизненных явлений, часто в нарочито подчёркнутом, преувеличенно комическом, иногда гротескном виде, благодаря чему отчётливее выступает их несообразность с высокой целью жизни человека, недопустимость их в жизни.

Тем самым сатирические образы вызывают негодование и отвращение к изображённым отрицательным, с точки зрения художника, явлениям жизни, зовут на борьбу с ними.

Известны сатирические произведения французского писателя Франсуа Рабле (XVI в.), английского писателя Джонатана Свифта (XVIII в.), разоблачавшие феодальный строй, духовенство, лицемерие господствующих классов.

Сатирой на царский строй, крепостническое и буржуазное общество были произведения Н. В. Гоголя («Мёртвые души», «Ревизор»), М. Е. Салтыкова-Щедрина («История одного города», «Сказки» и др.).

Сатирой в узком смысле слова называют стихотворения обличительного характера. Такие сатиры писали ещё древнеримские поэты Гораций, Ювенал.

В русской поэзии известны стихотворения-сатиры А. С. Пушкина («На выздоровление Лукулла» и др.), М. Ю. Лермонтова («Первое января», «Дума» и др.), Н. А. Некрасова («Рыцарь на час», «Размышления у парадного подъезда» и др.).

В советской литературе большой обличающей силы достигал «грозный смех» В. В. Маяковского, как называл поэт свои сатирические стихи, направленные против врагов советского строя, американских империалистов и буржуазного Запада, а также пережитков капитализма в сознании советских людей.

Сатира имеет большое значение в советской литературе и наших дней - в социалистическом обществе, где ликвидированы эксплуататорские классы, но продолжается борьба нового с отживающим старым, с влиянием буржуазной идеологии , с пережитками капитализма в сознании людей и быту, с нечестным отношением к своим общественным обязанностям, к государственной собственности, к труду.

«С»: Сага , Сарказм , Сатира , Свободный стих , Секстина , Сентиментализм , Силлабическое стихосложение , Силлабо-тоническое стихосложение , Символ , Символизм , Симплока , Синекдоха , Синоним , Ситуация ,

САТИРА - вид комического (см. «Эстетика» ), отличающийся от других видов (юмора, иронии) резкостью обличения. Сатира при своем зарождении являлась определенным лирическим жанром. Она представляла собой стихотворение, часто значительное по объему, содержание к-рого заключало в себе насмешку над определенными лицами или событиями. Сатира как жанр возникла в римской литературе. Самое слово «сатира» происходит от латинского названия мифических существ, насмешливых полубогов-полуживотных - сатиров. Филологически оно связано и со словом satura, означавшим в простонародье блюдо мешанины, что указывало на смешение различных размеров (сатурнический стих, наряду с греческими размерами) и на присутсвие в сатире самых разнообразных описаний всевозможных фактов и явлений в отличие от других лирических жанров, которые имели строго ограниченную и определенную область изображения. Римская сатира дала свои наиболее высокие образцы в произведениях Горация, Персия и особенно Ювенала.

С течением времени сатира утратила свое значение определенного жанра, как это произошло и с другими классическими жанрами (элегией, идиллей и пр.). Изобличающая насмешка стала основным признаком сатиры, определяющим ее основную сущность. Это свое назначение сатира выполняла при помощи разных литературных форм и жанров. Правда, всякий раз, когда возрождались в литературе формы античной литературы, возрождалась частично и старинная жанровая сатира Так было напр. в русской литературе второй половины XVIII в., когда классическая форма С. была использована Кантемиром, Сумароковым и др. Но одновременно с ней существовали и сатирическая комедия и сатирические журналы с их фельетонами, карикатурами, рассказами и др.

Комизм лежит в основе сатира вне зависимости от жанра. Смех всегда является огромным средством социального воздействия. «…Во всей морали нет лекарства более действительного, более сильного, чем выставление на вид смешного» (Лессинг , Гамбургская драматургия, Собр. сочин., т. V, стр. 76, изд. Вольфа, 1904).

«Дикий помещик», М.Е. Салтыков-Щедрин

Социальные функции комического определяют его форму: юмористическую, сатирическую и ироническую. Социальная функция смеха и сатиры заключается в действенной борьбе с комически изображаемым объектом. В этом отличие сатиры от юмора и иронии. От всех форм комического сатира отличается своей активностью, волевой направленностью и целеустремленностью. Смех всегда содержит отрицание. Наряду со смехом в сатире звучат поэтому не менее сильно негодование и возмущение. Иногда они так сильны, что почти заглушают смешное, оттесняют его на задний план. Слабость комического элемента в сатире давала повод некоторым исследователям утверждать, что сатира может совсем обходиться без комических приемов, что она может изобличать ничтожное и враждебное лишь своим негодованием. Но само по себе негодование при самой большой силе и напряженности не создает сатиру. Так, «Дума» и «На смерть Пушкина» Лермонтова при всем своем пафосе протеста и возмущения не является сатрой Элементы смеха и негодования могут по-разному комбинироваться в сатире Но вне комического построить сатиру нельзя. Отрицая комическое как необходимый метод построения сатиры, мы придем к отождествлению сатиры с критикой, с отрицанием вообще. Изобличение русского самодержавия и бюрократии может быть выражено в плане сатирическом (Салтыков-Щедрин) и в плане прямой критики и отрицания (Л. Н. Толстой). Маяковский сатирически изобличал мещанство и буржуазию, Горький тоже изобличал мещанство и буржуазию, но в плане прямого отрицания.

Специфика сатиры не в том, что она вскрывает отрицательные, вредные или позорные явления, но в том, что она всегда осуществляет это средствами особого комического закона, где негодование составляет единство с комическим изобличением, изобличаемое показывается как нормальное, чтобы затем обнаружить через смешное, что это норма - только видимость, заслоняющая зло. Это подтверждается всей историей сатиры. Достаточно назвать такие имена, как Рабле, Бомарше, Вольтер, Свифт, Салтыков-Щедрин. Поэтому классическое разделение сатиры на «смеющуюся» и «патетическую», которое проводит Шиллер в своей статье «О наивной и сентиментальной комедии», не имеет достаточного основания.

Сатиры на врага есть во-первых отрицание всей социально-политической системы. Этот тип сатиры создан величайшими мировыми сатириками, которые в разные эпохи дали гениальные образцы критики и отрицания социальной действительности своей эпохи. Рабле, Свифт, Салтыков-Щедрин - каждый со своими индивидуальными особенностями создавали именно этот тип сатиры.

В истории сатиры мы неоднократно встречаемся и со вторым типом сатиры, когда сатирик зовет к исправлению отдельных пороков, а не к уничтожению системы, породившей эти пороки. Эта сатира направлена большей частью на быт, нравы, культурные навыки и обычаи. С критикой своего подымающегося класса выступил Мольер. Образ «Мещанина во дворянстве», покрывающий целый ряд аналогичных мольеровских образов («Жорж Данден», «Смешные жеманницы») построен так, что при всех своих недостатках он является смешным, но не отрицательным. С недостатками этих персонажей нужно бороться, но их можно исправить. В таком же плане дан Фигаро у Бомарше. Комизм, связанный с этим образом, не приводит к его отрицанию. Таков Фонвизин, который стремился выдвинуть на место невежественного патриархального дворянства - дворянство европеизированное, культурное.

Основные типы сатиры отличаются не только по своему материалу и характеру отношения писателя к этому материалу. Можно наблюдать совершенно отличные формы построения сатиры. Буржуазная эстетика и история литературы не раз говорили о тенденциозности сатиры, о том, что сатира является полухудожественным, полупублицистическим жанром. Сатира - «пограничный вид художественных произведении», потому что в ней «наглядно-созерцательная живость» сочетается с «внеэстетическими целями» (Ионас Кон , Общая эстетика). К сожалению подобные взгляды проникли и в нашу советскую критику (см. предисловие к сб. «Сатира» в изд. «Academia», ст. Пиксанова в гослитиздатовском однотомнике «Салтыков-Щедрин», где непонимание специфики формы превращает великого сатирика в талантливого очеркиста).

Между тем формы сатирических произведений чрезвычайно своеобразны. Речь должна идти не только о степени художественности сатиры., но и о ее художественном своеобразии.

Если мы обратимся к тому типу сатиры, который построен на отрицании социальной системы, то увидим, что творчество великих сатириков - Рабле, Свифта, Салтыкова-Щедрина, - отделенное друг от друга временем и пространством, столь различное по своему социально-политическому генезису, представляет собой большую близость формы. Основная особенность сатиры этого типа заключается в том, что все изображаемое в ней дается в плане полного отрицания. Положительные идейные установки автора, во имя которых идет это отрицание, не даны в самом произведении. Их сущность ясна из комического обнаружения ничтожности изображаемого. Отсюда нередко встречающееся вульгарное утверждение, будто у сатириков этого типа нет положительного идеала.

Такая сатира обычно построена на гротескной гиперболистичности, превращающей реальную действительность в фантастику. Рабле рассказывает о необычайных великанах, о колоссальных аксессуарах их быта, об их фантастических приключениях, об оживающих колбасах и сосисках, о паломниках, путешествующих во рту Гаргантюа. Свифт фантастически смещает все человеческие понятия, сталкивая своего героя поочередно с лилипутами и великанами, рассказывает о летающем острове и т. п. Салтыков-Щедрин изображает градоначальника с заводным механизмом в голове, всегда произносящего одни и те же две фразы, и т. п.

Часто пытались найти объяснения гиперболизму и фантастике в необходимости для писателя говорить эзоповским языком. Но это разумеется не главное. Усиливая комическое до степени гротеска, придавая ему форму невероятного, фантастического, сатирик тем самым выявляет его абсурдность, его неопределенность, его противоречие с реальной действительностью.

Реалистически-гротескная фантастика сатириков как основа их стиля определяет целый ряд отдельных приемов. Главнейшие из них состоят в том, что фантастическое дается с точным и весьма обширным перечислением натуралистических подробностей (Рабле) или даже точным измерением его размеров (Свифт).

Стремление к всеобъемлющей реалистической критике социального строя определило и самый жанр сатиры этого типа. Великие писатели-сатирики, которые направляли свой дар на изобличение враждебной им социально-политической системы, сделали роман своим основным жанром. Форма романа давала возможность широкого охвата действительности. В то же время обычная форма романа в связи с ее сатирической функцией получала свои особенности как форма сатирического романа. Сатирический роман не связан рамками определенного сюжета. Сюжет здесь - лишь канва, на которую нанизывается все, что служит для изображения и изобличения той или другой стороны жизни. Сатирик не ограничивает себя количеством действующих лиц, так же как он не обязан следить до конца за их судьбой.

Этим определяется и особое построение образов-персонажей и их значение в общей композиции этого рода сатирического произведения. Не понимая этого своеобразия, Горнфельд напр. считает, что «тип в сатире - не столько живой поэтический образ, сколько схематическое изображение, лишенное индивидуализирующих деталей, которые придают такую жизненность и прелесть созданиям юмора… могучий перевес социально-этических интересов над эстетическими делает из него (сатирика - С. Н. ) лирика и подавляет в нем творца объективных типов».

Здесь явное непонимание методов сатиры. Сатирик не менее любого другого художника способен к художественному воплощению отражаемой им действительности. Достаточно вспомнить образы эпикурействующего философа Панурга у Рабле или Иудушку Головлева у Салтыкова-Щедрина. Но эта индивидуализация и типизация достигаются другими средствами, чем в юморе, - не путем психологического развертывания образа, а через большие обобщения, на которых построена сатира и которые дают возможность в каждом персонаже, взятом на очень небольшом отрезке места и времени, уловить социально-типическое. Но именно поэтому социально-типическое не становится схемой, оно воплощается в художественно убедительные индивидуализированные жизненные образы.

Подпишитесь на нас в telegram

Отсутствие твердого сюжета позволяет сатирику не стеснять себя требованиями развития единого действия, ибо композиционное движение сатиры определяется требованиями расположения той системы критики, которую автор стремится дать в своей сатира, а не требованиями композиционного развития единой сюжетной интриги. Этого не учитывают теоретики, которые, не понимая своеобразия сатирической формы, говорят о композиционной шаткости, расплывчатости сатиры как об одном из ее главных грехов против художественности. Универсализм критики в сатирическом романе определяет необходимость использования самого разнообразного материала. Сатирический роман использует в равной мере комические характеры, положения, диалоги и слова. В этом отличие сатиры этого типа от других видов.

Эта огромная, большей частью безыменная сатирическая литература или литература забытых писателей, чрезвычайно разнообразная в различных странах в зависимости от конкретных условий борьбы нарождающейся молодой буржуазии, осознающего себя третьего сословия, венчается во Франции гениальным гротеском Рабле (см. ) «Гаргантюа и Пантагрюэль» - подлинной сатирической энциклопедией средневековья. Но по мере того как первый тур боев молодой буржуазии против феодализма закончился, по мере того как католическая реакция восторжествовала и феодализм после ряда своих отступлений закрепился на новых позициях, сатира, направленная на взрыв самых основ феодального общества, уступила место сатире, задачей к-рой была лишь критика частных недочетов системы («Комический роман» Скаррона, 1651; «Симплициссимус» Гриммельсгаузена, 1668, и др.). Эта сатира выступает против подражания иноземному, против забвения немецких основ жизни (Лауремберг, 1590-1658; Мошерош, 1601-1669), против одичания и огрубения нравов, принесенных тридцатилетней войной (Гриммельсгаузен, Мошерош). К этому времени относится возрождение классической формы римской сатиры как лирического стихотворения (Рахель), которая во французской литературе расцвела уже к концу XVI в. (Вире , «Satyres chrestiennes de la cuisine», дю Вердье , «Les omonymes, satire contre les mœur corrompues de ce siècle»).

Сатира отрицания опять начинает громко заявлять о себе, когда третье сословие в XVIII в. стало готовиться к решительному бою с феодализмом.

Конечно и в эпоху торжества католической реакции и абсолютизма третье сословие не отказалось от орудия сатиры. Достаточно вспомнить Мольера - первого классика французской буржуазии, создавшего такие шедевры сатиры, как «Тартюф» и «Мещанин во дворянстве».

Однако расцвет буржуазной сатиры происходит лишь в XVIII в. Сатира захватывала и смежные идеологические области, проникая в публицистику, в социологию. Так, для Монтескье его «Персидские письма» были формой политического изобличения произвола и беззакония французского абсолютизма и противопоставления ему английской системы парламентской власти. Буржуазное Просвещение XVIII в. потому использовало так широко сатиру, что задачей Просвещения была борьба с феодальной системой во имя торжества буржуазной. Совершенно закономерно, что классиком французской С. XVIII в. стал один из величайших просветителей Франции - Вольтер (см. ). Его «орлеанская девственница», его «Кандид», его памфлеты - шедевры сатирического отрицания и взрыва всех святынь феодально-католического общества, осмеяния основ, на которых веками покоилось это общество. Сатира сокрушительным изобличением церкви сливался другой центральный мотив сатиры Вольтера - борьба против произвола абсолютной монархии. Вольтер был высшим выражением сатирического отрицания феодального мира среди французских просветителей. Но его приход подготовили и его продолжали многочисленные сатирики, забытые или оставшиеся неизвестными. Шедеврами французской сатиры являются «Племянник Рамо» Дидро (см. ) и трилогия Бомарше (см. ).

Влияние чрезвычайно сильной и политически заостренной французской сатиры сказалось на сатире Просвещения в Германии. Но это только отзвуки на сильное политическое возбуждение соседней страны. Немецкий абсолютизм был силен, а немецкая буржуазия только нарождалась и не собрала свои силы на борьбу с ним. Поэтому немецкая сатира, лишенная политической остроты, приобретает морализирующий, нравоучительный характер. Она направлена против лживого адвоката, ничтожного ученого, против стремления среднего сословия к титулам. Лучшими ее представителями являются Лихтенберг , Рабенер и Лисков .

В эту же эпоху расцветает сатира в Англии. Но в Англии сатира была связана с борьбой аристократии против прочно утверждавшихся буржуазных отношений. Уже во второй половине XVII в. Драйден выступил ярым защитником аристократии и обличителем буржуазной ограниченности и буржуазной добродетели. Наряду с сатирой на быт и нравы буржуазии он дает остро сатирические зарисовки политических противников аристократии. Наиболее значительные памятники английской сатиры и в XVIII в. создавались аристократическими писателями: Поп (см. ), Свифт (см. Шеридан (см. ) «Школа злословия». Шедевром английской сатиры является «Путешествие Гулливера». Сатира Свифта мало касается религии, к-рая является основной мишенью для сатиры французских просветителей. Аристократический характер сатиры резко проявляется в стремлении унизить и осмеять всех законодателей и социальных реформаторов, которые думали «учить монархов познанию их истинных интересов, которые основаны на интересах их народов». Скептицизм Свифта в отношении возможных преобразований социальной действительности связан с его глубочайшим мизантропизмом. Критика его должна была вскрыть не только относительность всех человеческих установлений, но и относительность самой человеческой личности. Но положительное значение сатиры Свифта - в художественной остроте ее антибуржуазного характера.

Антибуржуазную сатирическую линию продолжил в английской литературе Байрон (см. ). Исключительной остротой отличились в его творчестве сатирические мотивы, направленные как на изобличение лживости и святошества аристократии, так и тупости и ограниченности буржуазии.

Сатира мельчает после Французской буржуазной революции конца XVIII в., когда проблемы разрушения враждебной буржуазному порядку феодальной системы в основном были разрешены. Сильные элементы сатиры мы сейчас находим лишь в творчестве оппозиционных демократических писателей, в первую очередь у Беранже (см. ). Трусость и предательство буржуазии после июльских дней изобличал Барбье (см. ) в своих «Ямбах» и «Сатирах», В. Гюго (см. ) в своей политической лирике (в «Châtiments»). Наиболее ярким проявлением сатиры XIX в. является политическая лирика Гейне , (см. ), направленная против неизжитого в Германии феодализма, против трусливой немецкой буржуазии («Зимняя сказка») обороны сатиры в лирической поэзии также Гервег и Фрейлиграт.

Буржуазная сатира к концу XIX в. переходит постепенно в скепсис и иронию. Здесь она подчас достигает большой остроты (А. Франс, Жан Жироду и мн. др.), но никогда больше не играет столь огромной всемирно-исторической роли, какую она играла в дни, когда была проникнута пафосом борьбы с феодальным порядком. Сильные элементы сатиры мы находим к концу XIX и в нач. XX вв. в английской литературе у Бернарда Шоу (см. ). Его сатира. направлена против капитализма, духовенства, мещанства. Но половинчатый характер отрицания буржуазной системы лишает их того революционного дерзновения, без которого их сатира превращается лишь в талантливое остроумничанье.

Русская сатира беднее западно-европейской. На Западе сатира развивалась в течение вековой борьбы третьего сословия со старым порядком. В России сатира, негодующая и бичующая, достигает своих высот тогда, когда на сцену русской истории выступили идеологи революционной демократии (Салтыков-Щедрин, Некрасов).

В предшествующие эпохи сатира тоже не раз становилась господствующим жанром в русской литературе - напомним расцвет русской С. во второй половине XVIII в. Но эта сатира, по чрезвычайно меткому выражению Добролюбова, «старалась уменьшить, а не истребить зло». Не говоря о той обильной сатирической журналистике, в которой непосредственное участие принимали правящие верхи («Были и небылицы», «Всякая всячина», «И то и се», «Ни то, ни се», «Поденщина», «Полезное с приятным», «Смесь», «Трутень»), даже новиковские издания («Парнасский щепетильник», «Вечера», «Живописец», «Кошелек»), сатиры Кантемира, Сумарокова, комедии Фонвизина обходили молчанием такие вопиющие явления, как например, крепостное право. Резкую противоположность сатиры такого типа представляют сатирические разоблачительные картины «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева.

Грибоедов (см. ) в своей комедии заклеймил Молчалиных и Скалозубов. Гоголь сатирически показывал «мертвые души» помещичьей России. И вопреки субъективным тенденциям Гоголя его сатира имела глубоко революционизирующее значение. На смену дворянской (Грибоедов, Гоголь), объективно выполнявшей огромную революционизирующую роль, пришла сатира революционно-демократическая, содержавшая решительное отрицание феодально-крепостнической, царски-бюрократической системы, не менее решительную критику хищнического русского капитализма и трусливости либеральной буржуазии. Эта сатира принципиально отличается от дворянской сатиры, которая шла не от отрицания, а от самокритики. Гоголь напр. всю свою жизнь стремился к созданию положительных образов и был неудовлетворен своими комическими персонажами. Салтыков (см. ) в них находил глубочайшее выражение своих идейных и художественных замыслов. Салтыков дает полное разложение, всесторонне показывает негодность, а главное вредность своего Иудушки Головлёва. Его лучшие произведения - гениальные гротески «Господа Головлёвы», «История одного города» и «Помпадуры и помпадурши» - необычайны по своей силе и меткости изобличения самодержавия, бюрократической тупости и глупости, крепостнического варварства и самодурства, либерального благодушия. Бессмертным образом Иудушки Головлёва Щедрин дал великий символ вырождения всей системы.

Сильные сатирические элементы находим и в творчестве великого поэта революционной демократии Некрасова (см. ) («Размышления у парадного подъезда», «Убогая и нарядная», «Современники» и др.). Против нового врага трудящихся, хищнического капитала и кулачества, направлена сатира Гл. Успенского (см. ) («Нравы Растеряевой улицы»). Новый расцвет сатиры после годов реакции связан с революцией 1905. За годы 1905-1908 возникает огромное количество сатирических журналов, большей частью либерально-демократических. Но в эти же годы создавалась уже пролетарская сатира, сатирические рабочие журналы, непосредственным продолжателем которых стал зачинатель пролетарской сатиры Демьян Бедный , и С. большевистских газет «Звезда» и «Правда». Своих вершин пролетарская сатира достигает в творчестве М. Горького.

Советская пролетарская сатира отличается от сатиры капиталистических классов не только по своей тематике. Она представляет значительные качественные видоизменения. В собственническом обществе сатира представляла собой или отрицание всей социальной системы в целом или критику отдельных сторон этой системы. Советская сатира направлена прежде всего против действительности классово-враждебной, против прямого своего классового врага, противостоящего советской социалистической системе. Когда же советская сатира направлена на недостатки своей классовой действительности, она вскрывает эти недостатки как чуждые классовые наслоения, как результат иной, враждебной социальной системы, ибо эти недостатки не созданы строящимся социалистическим обществом, а неизжитым сознанием собственника. Остро формулирует значение советской сатиры М. Кольцов: «Возможна ли сатира, природой которой является недовольство существующим, гневное или желчное отношение к существующей действительности в стране, где не существует эксплоатации и где строится социализм? Да, возможна. Клинком сатиры советский писатель борется с низостями подхалимства, невежества и тупоумия.

«Двенадцать стульев», Ильф и Петров

Рабочий класс есть последний в истории классов, и смеяться он будет последний» (речь на Международном съезде писателей). Пролетарская сатира направлена не только на критику своих недостатков. Она изобличает прежде всего враждебную капиталистическую систему. Только с пролетарских позиций и возможна сейчас истинная сатира на капиталистический строй. Буржуазный сатирик не знает рецептов улучшения и исправления своей системы и не может примириться с ее полным отрицанием. Это делает его сатиру половинчатой, лишает ее остроты и действенности. Только перейдя на пролетарские позиции, он может дать всестороннюю сатирическую критику. Советская сатира занята изобличением недостатков в своих собственных рядах. На этом пути она сумела завоевать целый ряд самых разнообразных жанров: басни-сатиры Д. Бедного, сатиры Маяковского, новеллы Зощенко и большие сатирические романы Ильфа и Петрова, очерки и фельетоны М. Кольцова, комедии Безыменского («Выстрел»), Киршона («Чудесный сплав»), Константина Финна. Это внедрение сатиры почти во все жанры, это многообразие сатирических форм уже само по себе доказывает, сколь необходима и актуальна советская сатира.

Библиография: Теория : Lehmann R., Satire und Humor, в его кн. «Poetik», 2 Aufl., München, 1919; Wiegand J., Satire; Rehm W., Satirischer Roman, в кн. «Reallexikon der deutschen Literaturgeschichte», Bd. III, Berlin, 1928-1929. Общие труды : Hannay J.,

Lectures on satire and satirists, L., 1854; Soldini E., Breve storia della satira, Cremona, 1891; Schneegans H., Geschichte der grotesken Satire, Strassb., 1894. Античная сатира : Fraenkel E., Das Reifen der horazischen Satire, в сб. «Festschrift für R. Reitzenstein», Lpz., 1931. Итальянская сатира : Cian V., La satira italiana, Milano, 1924. Английская сатира : Cranstoun G., ed., Satirical poems of the time of Reformation, 2 vv., Edinb., 1891-1833 (тексты); Alden R. M., The rise of formal satire in England under classical influence, Philadelphia, 1899; Hazlitt W., Lectures on the English comic writers, L., 1900; Tucker S. M., Verse satire in England before the Renaissance, N. Y., 1909; Previté-Orton C. W., Political satire in English poetry, N. Y., 1910; Russell F. T., Satire in the Victorian novel, N. Y., 1920; Walker H., English satire and satirists, L., 1925; Cazamian L., The development of English humour, N. Y., 1930. Немецкая сатира : Flögel K. F., Geschichte des Grotesk-Komischen, neubearb. v. F. W. Ebeling, Lpz., 1862; То же, neubearb. v. M. Bauer, 2 Bde, München, 1914; Ebeling F. W., Geschichte der komischen Literatur in Deutschland seit der Mitte des XVIII Jahrhunderts, 3 Bde, Lpz., 1862-1869; Schade O., Satiren und Pasquine aus der Reformationszeit, 2 Bde, 2 Aufl., Hannover, 1863; Geiger L., Deutsche Satiriker der XVI Jahrhunderts, Berlin, 1878; Glass M., Klassische und romantische Satire, Stuttg., 1905; Klamroth H., Beiträge zur Entwicklungsgeschichte der Traumsatire im XVII u. XVIII Jh., Diss., Bonn, 1912; Satirische Bibliothek, Quellen u. Urkunden zur Geschichte der deutschen Satire, hrsgb. v. O. Mausser, Bd. I-II, München, 1913; Wiegand J., Geschichte der deutschen Dichtung in Strenger Systematik… dargestellt, Köln, 1922. Французская сатира : Lenient C., La satire en France au Moyen-Âge, P., 1859; Его же , La Satire en France ou la littérature militante au XVI-e siècle, P., 1866; Gottschalk W., Die humoristische Gestalt in der französischen Literatur, Hdlb., 1928; Max H., Die Satire in der französischen Publizistik unt. bes. Berücks. d. franz. Witzblattes, Die Entwicklung v. d. Anfängen bis zum Jahre 1880, Diss., München, 1934; Lipps T., Komik und Humor, 2 Aufl., Lpz., 1922; Нагуевский Д. И., Римская сатира и Ювенал. Литературно-критическое исследование, Митава, 1879; Остолопов Н. Ф., Словарь древней и новой поэзии, ч. 3, СПБ, 1821; Белинский В. Г., Русская литература в 1843 г., «Отечественные записки», т. 32, 1844 (высказывания о сатире при оценке творчества Гоголя); Добролюбов Н. А., Собеседники любителей российского слова, «Полное собр. сочин.», под общей ред. П. И. Лебедева-Полянского, т. I, [М.], 1934 (первоначально в «Современнике», 1856, кн. VIII и IX за подписью Н. Лайбов); Его же , Ответ на замечания А. Д. Галахова по поводу предыдущей статьи, там же, т. I [М.], 1934 (первоначально в «Современнике», 1856, кн. IX; статья Галахова - Критика на «Были и небылицы» (в «Отечественных записках», 1856, окт.); Его же , О степени участия народности в развитии русской литературы, там же, т. I, [М.], 1934 (первоначально в «Современнике», 1858, кн. 2 за подписью: «-бов»); Его же , Русская сатира в век Екатерины, там же, т. II, [М.], 1935 (по поводу упомянутой ниже работы А. Афанасьева; первоначально в «Современнике», 1859, кн. 10, без подписи); Афанасьев А. Н., Русские сатирические журналы 1769-1774, М., 1859; То же, новое издание, Казань, 1921; Покровский В., О русских сатирических журналах: «Трутень», «Адская почта», «Пустомеля», «Живописец», «Трудолюбивый муравей и др., М., 1897 Его же , Щеголихи в сатирической литературе XVIII в., М., 1903; Лемке М. К., Из истории русской сатирической журналистики (1857-1864), «Мир божий», 1903, № 6-8; То же, в его книге: Очерки по истории русской цензуры и журналистики XIX ст., СПБ, 1904; Горнфельд А., Сатира, «Энциклопедический словарь», изд. Ф. А., И. А. Ефрон, полут. 56, СПБ, 1900; Чеботаревская Анастасия Из жизни и литературы. (Русская сатира наших дней), «Образование», 1906, № 5; Масанов И. Ф., Русская сатиро-юмористическая журналистика. Библиографическое описание, вып. I-III, Владимир, 1910-1913 («Труды Влад. уч. архивной комиссии», кн. XI, XV-XVIII); Сакулин П. Н., Социологическая сатира, «Вестник воспитания», 1914, № 4; Сатирич. сб. № 1 - Беранжеровцы, М., 1914; То же, сб. 2 - Гейневцы, М., 1917; Бегак Б., Кравцов Н., Морозов А., Русская литературная пародия, М. - Л., 1930; Мнимая поэзия, Материалы по истории поэтической пародии XVIII и XIX вв., под ред. Ю. Тынянова, изд. «Academia», М. - Л., 1931; Эпиграмма и сатира. Из истории литературной борьбы XIX в.,

т. I, 1800-1840, состав. В. Орлов, т. II, 1840-1880, сост. А. Островский, изд. «Academia», М. - Л., 1931-1932; Кравцов Н. и Морозов А., Сатира 60-х гг., ред. и пред. Н. Бельчикова, изд. «Academia», М. - Л., 1932; Поэты «Искры», ред. и примеч. И. Ямпольского, [Л.], 1933 (Биб-ка поэта, под ред. М. Горького); Виноградов Николай , Сатира и юмор в 1905-1907. Библиографический указатель, «Библиографические известия», 1916, № 3-4; Боцяновский В. и Голербах Э., Русская сатира первой революции 1905-1906 гг., Л., 1925; Дрейден С., 1905 г. в сатире и юморе, Л., 1925; Чуковский К. и Дрейден С., Русская революция в сатире и юморе: Л., 1925; Альбом революционной сатиры 1905-1906 гг., под общей ред. С. И. Мицкевича, М., 1926 (Музей революции СССР); Исаков С., 1905 г. в сатире и карикатуре, Л., 1928; Тимонич А. А., Русские сатирико-юмористические журналы 1905-1907 гг. в связи с сатирическими журналами XVIII и XIX вв. Материалы для библиографии, М., 1930 (стеклограф, изд.). А-в Ю., Сатирическая литература и подготовка к перевороту. (Из воспоминаний), «Время», 1917, № 887; Фриче В., Сатира, Сатирические журналы, «Энциклопедический словарь», изд. «Бр. А. и И. Гранат и К о », изд. 7, б. г.; Маевич А., Юмор и сатира, «Журналист», 1925, № 4; Шафир Я., Комические и сатирические приемы. (К характеристике сатирической журналистики 1917 г.), «Журналист», 1927, № 9-10; Л. Л., Сатира в 1917 году, «Читатель и писатель», 1928, № 10; Шафир А., К вопросу о сатирическом романе, «Печать и революция», 1929, № 12; Якубовский , Г., О сатире наших дней, «Литературная газета», 1929, № 12; Бойчевский В., Пути советской сатиры, «Земля советская», 1931, № 1; Нусинов И., Вопросы жанра в пролетарской литературе, «Литература и искусство», 1931, № 2-3; Мезиер 4. В., Словарный указатель по книговедению, П., 1924, стр. 277-279, 308-309. см. также литературу об отдельных сатирич. журналах и о писателях-сатириках.